Ребёнок магната. Не.Разлучные.

 — Он дождался, когда дома никого, кроме больной бабули, не будет, зажал меня в кладовке и чуть не… Я бы не вырвалась. Никак. Игнат был сильнее. Мне повезло, что у него… кхм… ну… — теряюсь и краснею, словно мне до сих пор пятнадцать. — В ответственный момент он не смог ничего со мной сделать. Ударил меня от злости и ушел.

— Ты сказала приемным родителям? — допытывается Ян."

"— Да, — усмехаюсь я сквозь слезы. — Они решили, что я лгу. Заявили, будто у меня плохая наследственность и гены шлюхи. И я оговариваю их «хорошего мальчика». Еще и наказали. Правда, я им на следующий день слабительного подмешала, которое в аптечке бабули нашла, — уточняю со злостью.

— Моя храбрая девочка, — ласково шепчет, перебирая пальцами локоны, отчего я немного успокаиваюсь.

Но ненадолго.

— Потом начался настоящий ад. Игнат, озлобленный своим «позором», прохода мне не давал, — хнычу я, раскрывая душу перед Яном. — Преследовал дома, в школе, лапал, делал больно. Угрожал привести друзей и завершить начатое. Я запиралась от него в комнате, пряталась на чердаке, сбегала к бабуле и сидела у нее часами. Я постоянно находилась в страхе. В напряжении. Не могла спать, озиралась по сторонам, когда покидала «убежище». Иногда мне казалось: лучше бы Игнат изнасиловал меня тогда и отстал, — Ян дышит тяжелее и сжимает мое предплечье. — Потому что морально он мучил меня еще сильнее. Я превратилась в настоящего параноика, — дрожащим голосом добавляю сипло: — И до сих пор им осталась.

Прячу лицо в ладони, выдыхаю тяжело, ощущаю, как Ян гладит меня по плечу, спине. Обнимает. Хватаюсь руками за его футболку, будто ища спасения, утыкаюсь носом в лихорадочно вздымающуюся грудь и продолжаю тише:

— Я устала быть беззащитной и залезла в аптечку бабули. С того момента я перепробовала на Игнате практически все ее лекарства, не зная заранее их действия. Методом тыка. Сводный то страдал от диареи, то терял сознание от внезапно упавшего давления, то задыхался от аллергии… Родители возили его к врачам, даже проверяли на наркозависимость. Но главное, Игнату было не до меня.

На секунду смотрю на Яна. Ловлю на себе сочувственный и в то же время напряженный платиновый взгляд. Опускаю ресницы, чтобы не вступать в зрительный контакт. Так говорить легче, когда чувствуешь, но не видишь.

— Когда мне было семнадцать, бабуля умерла. Единственный человек, который нормально относился ко мне в той семье, оставил меня, — надуваю губы, будто она виновата в своей смерти. — Другие дети были старше — и к этому моменту многие из них «выпустились» во взрослую жизнь. Семья тем временем подбирала в детдоме «новых» воспитанников. Игнат становился все сильнее и бешеннее. И я… поняла, что жить там больше не смогу.