Чужой ребенок

А то мало ли, человек он своеобразный… Мягко говоря. Очень мягко.

— Как это “оставить”?

— А что тут непонятно? — Хазаров щурится в легком недоумении, — оставить здесь, в доме. Со мной.

Так… Та-а-ак… Спокойно, Ань… Осторожней…

— А… — я все же вынуждена сделать паузу, для более точного подбора фраз, — а вы его спросили? Хотя, о чем это я… Вы его хотите забрать… себе… с его мамой вместе?

— Нет, разумеется, — судя по выражению лица Хазарова, мне удается его удивить своим предположением. Чуть-чуть.

— А… Тогда каким образом вы хотите?..

— Это детали, — обрывает меня Хазаров, — и сейчас не имеет смысла их обсуждать. Я не услышал ответ на свой вопрос.

Вопрос…

Я настолько поражена, что даже не сразу соображаю, что там был за вопрос… Гораздо сильнее волнует сейчас Ванькина судьба, которую этот… этот человек решает буквально одним движением пальца. Просто потому, что захотелось, потому что посчитал нужным сделать именно так.

И именно этот момент сейчас надо прояснить с максимальной четкостью.

Потому я возвращаюсь в кухню, опять сажусь за островок и смотрю на невозмутимого Хазарова в упор.

— Послушайте, вы, может, не понимаете, но Ваня… Он очень любит свою маму…

По лицу Хазарова скользит едва уловимая эмоция, полностью выдающая его отношение к Тамаре и тому, насколько ее можно любить.

— Я понимаю, — боже, терпения мне! пожалуйста! — что она — не идеал… — еще одна тень по мрачному лицу, и я добавляю торопливо, — но она — его мама. И он ее любит, что бы вы на эту тему ни думали… И он не согласится ее оставить, понимаете? Он вас не знает и не любит… Мягко говоря… Каким образом вы планировали его уговаривать жить с вами?

— Я не собираюсь уговаривать, — черт! Так и знала! Подозревала же! — Он просто останется здесь. Тамара получит бабки.

— То есть… Вы просто хотите его выкупить? Как… щенка?"

"Я реально не верю в происходящее, сюр какой-то… Особенно, учитывая, что говорим мы о ребенке. Не о гипотетическом каком-то, а о настоящем, живом маленьком человеке, со своими эмоциями, планами на жизнь… О человеке мы говорим, не о собаке!

Хазаров не отвечает, усмехается, и эта эмоция на его лице смотрится жутковато.

И до меня доходит простая вещь: он все решил уже! Он сделает так, как задумал! И вряд ли есть люди, способные ему помешать!

— Послушайте… — я должна хотя бы попытаться. Есть же в нем хоть что-то человеческое? — но ведь… Это же человек… Он не захочет к вам… Он будет страдать, если вы его разлучите с матерью…

— Ничего, пострадает и перестанет, — невозмутимо отвечает Хазаров, — а насчет продажи… Все в этом мире продается. И покупается. Просто цена у каждого своя. Вот ты… Сколько ты стоишь?

— Что? — я на мгновение решаю, что ослышалась, настолько переход резкий.