Развод не дам. Точка (СИ)

Откуда эти предатели обоих полов берутся? Почему нельзя их сходу распознавать и отсеивать, чтобы друг с другом семьи строили?

— Детей у него нет, если что. Зато есть очаровательный пёс Граф. Знаешь, говорят, что хозяева и питомцы часто похожи. Так вот, Граф и Санька — копия друг друга. О, ща покажу!

Она зарывается в телефон, а я подливаю вино. Странное чувство. Юлька никогда ни за кого меня не сватала. Мы познакомились, когда уже замужем была. Обычно её мужиков обсуждали, победы и неудачи. Я себя не представляла ни с кем, кроме Марата. Да и сейчас не представляю пока рядом мужчину. Совершенно незнакомого. Зачем мне это? Тут бы раны зализать и на ноги встать.

— Во, смотри! Ну не прелесть? Круче мужиков с собачками и кошечками только мужики с детишками.

Александр на фотографии другой. Более открытый, наверное, если можно так сказать про снимок. Волосы распущенные и всклокоченные, майка-алкоголичка, татуировки по обеим рукам и широченная улыбка. Он сидит на траве и обнимает чёрного лабрадора. И да, Юлька права, кажется, что у них одинаковые улыбки.

— У меня много фоток с ним. Хочешь, покажу? — хитро щурится Юлька.

— Не надо, — отвечаю со смехом. Хотя где-то в глубине души крохотный червячок говорит, что можно было бы и посмотреть.

Ни следа не остаётся от этого червячка, когда мы подъезжаем к дому родителей. Они давно живут за городом, в большой двухэтажной даче в окружении сосен и берёз. Родительский дом с недавних пор вызывает желание вжать голову в плечи. Но я ни в чём не виновата, поэтому, взяв Каринку за руку, задираю подбородок и вхожу. Мне не десять лет, а двадцать девять, почти тридцать. И я имею право не только на собственное мнение, но и на жизнь, в которой будет комфортно. Повторяю про себя, проговариваю, но всё равно робею, оставшись вечером с родителями на веранде.

Все важные разговоры в последнее время без Каринки, но даже если этот касается её, то не так узнавать, почему ушёл папа. Точно не так. На столе самовар. Кружки из прозрачного гжельского фарфора. Идеально пышные булочки одинакового размера. Не хватает патефона, и можно снимать фильм. Мама подносит чашку к губам, дует. Делает крохотный глоток и ставит обратно. Только потом говорит:

— Что ты сказала?

— Мы с Маратом разводимся. — На отца стараюсь вообще не смотреть.

— Надо же, — ещё спокойней говорит мама. За этим тоном никогда не было ничего хорошего. Нет, на крик она срывалась редко, но проще от этого не было. Лучше бы орала. — Можно узнать, почему?

Сказано тоном: «Где ты ошиблась? Что ты сделала не так?»

— Я узнала, что у него другая семья.

Всё, главное произнесено. Три, два, один… Тишина. Ничего.

— Давно? — спрашивает папа. Решаюсь посмотреть: покраснел, сжатый кулак лежит на столе.

— Да. Сыну где-то четыре или пять. Точно не знаю.