Развод. Между нами только ненависть

— Это не я сладкое жру, а твой любимый Маркуша. Это он сладкоежка по утрам.

Меня трясет, но уже не от слабости и одышки, а от злости.

Я для Марка — враг. Для дочерей — дура. Для матери — идиотка. Для сына — старая клуша.

Никто меня в моей семье не поддерживает и не понимает. Я — одинока. Я противостою не только Марку, который с цепи сорвался, но и против всей семьи.

— У тебя совсем мозгов, — мама шипит мне в щеку, — раскрывать свои секреты другой женщине?

— Надо признаться, что Фаина сегодня с утра спекла те самые кексы, — скучающе отзывается Марк, — а я, признаться, ожидал, что Оля решит немного подерзить мне.

Он, что, разочарован? Он ждал того, что я обману Фаину с рецептом?

Или мне показалось?

— Ничего особенного в этом рецепте нет, — стягиваю с шеи шарф и накидывает на крючок вешалки.

— Теперь нет, — разочарованно фыркает мама.

— Соглашусь с твоей мамой.

Сжимаю плечи мамы и отодвигаю ее в сторону, а затем шагаю на кухню, где у окна скучает Марк.

— Я закрыла клуб, — отчитываюсь с дрожью в голосе. — Объявила о нашем разводе, но тебе, вероятно, и так донесут, что было мной сказано, да?

— А ты сказала что-то, что меня опять разочарует? — Марк оглядывается и улыбается. — Или была осторожна?

Я готова упасть перед ним на колени и взмолиться, чтобы он сжалился надо мной, но вряд ли он услышит мое отчаяние, ведь он решил раздавить обнаглевшую женушку за ее отказ “сохранить семью”.

— Нет. Я была предельно официальна, — прячу трясущиеся руки за спину, — никаких подробностей. Никакого грязного белья.

— Умничка, — вновь смотрит в окно.

Понимаю, что он напряжен, и причина этому напряжению — не я. Поднимается нехорошее предчувствие, и я кидаюсь к окну.

Замираю.

На детской площадке Дима отбивается от трех парней: один с разбитым носом пытается встать из песочницы, второй получает в живот ногой, а третий заходит сбоку. Но пока второй летит в кусты, Дима с резкого разворота наносит третьему в лицо удар кулаком.

Рядом валяется пакет, из которого высыпалась картошка, несколько жестяных банок и яблоки.

— Какого черта?! — взвизгиваю я и хочу кинуться на помощь сыну, но Марк рывком прижимает к себе и фиксирует меня за шею локтевым сгибом. Выдыхает в ухо:

— Во-первых, там мои парни следят за этой возней, — я ощущаю всем телом его напряжение, — во-вторых, сейчас наш мальчик, ставит свой авторитет среди местных лошков. Раз его мать теперь живет тут, тот этот двор будет его.

— Ты чокнутый…

— Сразу против троих быканул, — он улыбается мне в ухо, — и троим наваляет. Они сами его что-то сказали, когда он проходил мимо.

— Так нельзя… Ему всего шестнадцать…

— Уже шестнадцать, — Марк усмехается. — Знаю, Оля, ты про сына вещала, что он у тебя хороший мальчик-отличник, но у этого мальчик отлично поставлен удар. Ты посмотри на него.