Разрушу твою жизнь

Умнее, моложе, привлекательнее. Хотя вовсе не эти качества стали основой для любви. А странное, давно забытое, а возможно и никогда на самом деле не известное, чувство защищенности, которое я ощущала лишь рядом с Шамилем.

Снова с трудом заглядываю в лицо некогда близкого человека. Меня воротит от его холёной физиономии. От жутких, утративших человеческое выражение глаз. Не удивлюсь, если он сбросит личину, а под ней обнаружится рептилия.

– Что же ты сейчас не выглядишь радостной? – приподнимает моё лицо, больно сжимая подбородок и не давая увернуться от препарирования.

Раскладывает меня на составляющие. Шок, смятение, ужас, ярость, надежда, страх.

Страх. Его больше всего. Он переполняет меня. Лижет, как океанические волны. Захлёстывает с головой. Затем отступает. Давая обманчивую надежду. И вновь заставляет окунуться с головой. Задыхаться, глотая на поверхности воздух.

Страшно надеяться на то, что слова Соломона окажутся ложью. Страшно поверить в эту ложь и обнаружить, что она соответствует действительности.

И вдруг я понимаю совершенную ошибку. Будь я старше, не показала бы свои эмоции. Не оголила звенящие, как под высоковольтным напряжением, нервы.

Но чувств так много, что я не сумела справиться. Совладать с собой.

Хотелось что-то ответить. Колкое. Послать его куда подальше. Но тошнота мешала. Меня мутило только оттого, что он ко мне прикасается. Отвращение выросло до таких размеров, что кожа покрылась холодным потом, как при отравлении.

– Ты же любила меня когда-то, Лисёнок, – поглаживает гладкими пальцами кожу, а я недоуменно смотрю на него, не понимая, к чему он вспоминает мою дурацкую, детскую, наивную влюблённость, – надо было тебя ещё тогда забрать. Имелась у меня в то время такая мысль. Да отец твой не позволил.

Бросаю на него удивлённый взгляд. Надежда робким ростком пробилась наружу сквозь толстый асфальт горького опыта.

Неужели папа действительно проявлял ко мне заботу? Неужели я действительно была важна для него?

Стараюсь не гадать, какие планы в те годы вынашивал Соломон. Переварю эту информацию позднее.

Должно быть, на моём лице читается каждая эмоция. Потому что в ответ Соломон ухмыляется."

"– Думаешь, ты или твой брат нужны были твоему отцу? – растягивает губы в противной улыбке. – Он почти и не вспоминал об умершем ребёнке. Ты в курсе, что у него другой сын? От новой жены в новой семье. Только деньги в те годы все на тебе были завязаны. Ведь Вишневский должен был умереть для всех. Оттого и записал всё имущество за границей на дочку. Вот незадача. Поэтому и строил из себя хорошего папочку этот год, а сам мотался к ним при первой возможности. Боялся, что ты откажешься переписать его добро обратно. Жил все эти годы в долг. Занимая у меня.

Удивительно, но его слова даже не шокируют.