Разлучница между нами (СИ)

Она очень красивая девочка, но Тим всегда подшучивал над ней после душа – мокрые волосы облепляли голову и не скрывали лопоухости, что было ее единственным комплексом, как бы я ни приструняла сына и ни пыталась убедить ее, что торчащие ушки – ее фишка.

– Можно войти? – неуверенно спрашивает Адель.

Ее глаза покраснели, а веки опухли, словно она недавно плакала навзрыд, и мое материнское сердце дает слабину. Я отступаю, позволяя ей войти, и с тоской смотрю на нее, когда она наклоняется, чтобы снять туфли. Более нелепого наряда для такой пасмурной и дождливой погоды не найти. Короткое платье кричаще алого цвета, еле прикрывающее бедра, туфли на шпильке и маленькая сумочка, в которой не поместился бы даже мой телефон, не то что что-то посущественнее.

Несмотря на то, что Адель – моя дочь, которую я люблю безусловной материнской любовью, не нахожу сейчас в себе сил простить ее жестокость. Но обогреть и выслушать всегда готова.

– Что-то случилось? На тебя напали?

В голову вдруг запоздало лезут нехорошие мысли, от которых больно в сердце. На часах полночь, а Адель выглядит расстроенно.

– Нет, мам, кто на меня нападет?

Несмотря на браваду, дочь всхлипывает и шмыгает носом. С волос стекает вода, а на коже пробегают мурашки. Замерзла, хоть и не показывает виду. Даже зубы стучат друг об друга.

– Так, ты иди под горячий душ, полотенца гостевые знаешь где, а я пока чай заварю. Как бы не заболеть теперь.

Я подталкиваю ее к ванной на первом этаже, так как на втором спит Света, а сон в последнее время у нее чуткий. Удивительно, что не проснулась от скрежета Адель под входной дверью.

Меня запоздало трясет, пока я завариваю чай и накрываю на стол, но на ум не приходит ни одной мысли, о чем мне говорить с Адель.

Как бы я ни пыталась обелить ее, не отпускает прошлое. Когда предает муж – это можно пережить, а когда родная дочь принимает его сторону, что-то отмирает в душе безвозвратно. Ты хоть и продолжаешь ее любить той беззаветной материнской любовью, но уже не можешь открыть ей своего сердца, как раньше. Там отныне рана, которая никогда не заживет.

Я слышу шлепки ее босых ног о паркет, но не оборачиваюсь, когда она входит в кухню. Продолжаю ломать на квадратики шоколад. Оттягиваю момент, когда придется пересечься с ней взглядами,

– Меня предали, мам, – всхлипывает Адель и падает на стул. – Я не думала раньше, что это так больно. Он меня просто использовал, чтобы насолить… чтобы… Свои цели преследовал, а я, как дура, повелась, поверила, что он меня, наконец, полюбил и понял, что я его судьба.

Несмотря на мою отстраненность, в душе что-то переворачивается и отзывается болью, когда Адель шмыгает и не может удержать слезы. Неподдельные. Настоящие.