Ты мой закат, ты мой рассвет

И, конечно, один из тех пунктов, которые вычеркивать нельзя: купить белые елочные шары и разукрасить их вручную. С припиской: «Взамен разбитых».

Циник во мне злобно ржет и качает головой, приговаривая: «Ну все, мужик, ты попал».

Да блин, ладно, хоть попробовать–то можно?

Поэтому, когда Йени присылает сообщение, обходными путями интересуясь, посмотрел ли я список и что думаю, с трудом, но все же подавляю в себе желание выдать в ответ что–то ехидное, что я думаю об этих ее «розовых овечках».

Это же моя жена. Она видела меня «без брони». И я попробую доверить ей того своего «хорошего Антошку», которого пришлось закопать много лет назад.

И либо у нас все получится, либо попытка стать семейным человеком превратится в плохой ремейк фильма «Кладбище домашних животных». Для нас обоих.

Я: «Вот возьму и удивлю тебя, жена! Внеси поправку в пункт тридцать шесть — я готов купить имбирь и руководить процессом, чтобы у тебя не дрогнула рука».

Под ним у нее совместная выпечка имбирного печенья. Жена: «Согласна!» Жена: «И… все?»

Прямо вижу ее удивленно распахнутые зеленые глазища и довольно задранный нос.

Я: «Добавь пункт пятьдесят: потрахаться под елкой».

То, что она снова закрылась для секса, не означает, что я буду понимающим принцем.

Глава двадцать первая: Йен

В субботу мы с Антоном до десяти валяемся в постели. Хоть «валяемся» — это, пожалуй, слишком громкое слово.

Потому что я укладываюсь спать уже очень за полночь, в районе двух ночи, когда мой майор уже давным–давно спит.

Причем, абсолютно голый.

И когда я. потихоньку, откидывая край одеяла, пытаюсь свернуться калачиком на своей половине постели, «запакованная» в комбинезон для сна, он словно нарочно переворачивается на живот, позволяя одеялу сползти чуть ниже талии. Так, чтобы были видны выразительные ямочки над упругими — прости, господи! — полужопками.

Это слово совсем не из женского обихода, но другого у меня нет.

Потому что даже в почти полной темноте этот вид вызывает у меня голодное желание нарваться на неприятности и вонзить зубы в его задницу.

Хорошо, что он спит, и его голова повернута в другую сторону, так что даже случайно не может заметить, как с меня несколько раз сходит то краска, то бледность.

Нарочно укладываюсь так, чтобы между нами было много свободного пространства, хоть это все равно почти не помогает, потому что тепло его тела просачивается мне под одежду и заставляет до боли сжать колени.

Это тяжело объяснить, как можно до безумия хотеть человека и, вместе с тем, бояться до него дотронуться.