Ты мой закат, ты мой рассвет

— Все будет хорошо, малыш… Не бойся, слышишь? Я рядом, рядом…

Я почти ничего не вижу, потому что реальность превращается в размазанные по воде пятна краски. Темных мрачных цветов без четких контуров. Как будто земля разверзлась — и я провалилась в место, уготованное для грязных плохих женщин, недостойных ни любви, ни понимания, ни даже сострадания.

Я вижу его странным вытянутым силуэтом, похожим на кошачий зрачок нашего Добби.

— Я тут, малыш. — Сжимает мои пальцы в ладони. Приятная боль. Единственное тепло в этой бесконечной холодной пустоте.

— Защити нас, умоляю. Он что–то говорит. Очень тихо, глухо.

Незнакомые голоса влезают между нами противным и обреченным звуком циркулярной пилы.

— Вам нужно выйти, молодой человек! — ругается какая–то женщина.

— Пожалуйста, защити… нас, — собственный неживой голос. Никто не может исправить то, в чем я сама виновата.

Но это единственное, что у меня осталось — вера в моего немножко уставшего, грубого, но бесконечно любимого майора.

«Защити нас… Умоляю… Мы очень тебя любим… Ты нам очень нужен…» — Да что же это такое! Молодой человек, вы мешаете работать врачам! Мой «светлый кошачий зрачок» медленно гаснет в темном разрезе двери. Страшно и холодно.

Боль режет живот, словно меня вскрывают без наркоза.

Может, правда вскрывают? Достают моего маленького ребенка, чтобы спасти ему жизнь?

«Он же такой крохотный…»

Укол в плечо тупой, словно ударили детским молоточком. Это девочка.

Светлые, как у меня волосы, темные, как у папы, глаза. Улыбка до ушей, когда вешает на нашу елку игрушку. На самую нижнюю ветку, потому что дальше пока не дотягивается.

«Боженька… Пожалуйста… Не забирай ееуменя…»

Глава тридцать восьмая: Антон

Меня, бывало, нехуево так трясло от злости.

Редко, но случалось. Приходилось, в силу обстоятельств, общаться с людьми, которые умели профессионально выводить на эмоции даже таких бездушных тварей, как я, когда на работе и должен забивать на всех, чтобы не сожрали.

Сейчас меня тоже трясет.

От… я не знаю, от чего.

В длинном белом коридоре пусто.

Я не могу стоять на месте, но и ходить из конца в конец противно до тошноты — и начинает, как в детстве, когда дорывался до качелей и долго не мог с них слезть, гудеть голова.

В тупорылых фильмах все самое херовое всегда случается ночью. Герои так же топчутся в больничных коридорах, но вокруг них как будто нет жизни. Ничего не напоминает о том, что пока у тебя за вот этой дверью на кону все будущее — там, за окнами, ходят люди, все заботы которых сводятся к тому, что бы сожрать в обеденный перерыв и как бы не пропустить футбольный матч.

Я заочно ненавижу их всех.

Просто потому что существуют.

Просто потому, что тошнит от собственной беспомощности.