Бог располагает!

 — Видишь, ты бледен как мертвец.

— Ты, что мне это говоришь, тоже не очень-то румян, — усмехнулся Юлиус, заметив страшную бледность Самуила. — Чем меня бранить, лучше бы вылечил. Дай-ка мне этот стакан, ты так его взбалтываешь, что можешь разбить.

Действительно, рука Самуила тряслась и ложечка с силой ударялась о стенки стакана.

— Еще не время, — сказал Самуил, — эта микстура должна настаиваться минуты четыре-пять.

И он поставил стакан на стол.

— Вылечить тебя, — продолжал он, помолчав, резким, придушенным голосом. — Это легко сказать. Ты мог бы сам вылечиться, это зависело от тебя, и я указывал тебе средство: умиротворение духа во имя исцеления плоти. Надо было меня послушать, и ты мог бы жить.

— Я никогда тебя таким не видел, — сказал Юлиус, удивленно разглядывая его.

Самуил потер себе лоб. По нему катились капли холодного пота. Он пожал плечами, словно говоря себе:

«Ну же! Да что я, ребенок?!»

Но он мог сколько угодно храбриться, ругать себя, презирать — обычное хладнокровие не возвращалось к нему.

Однако, сделав над собой огромное усилие, он, похоже, принял бесповоротное решение.

— Снадобье почти готово, — произнес он.

И взял со стола стакан.

Юлиус протянул руку:

— Ладно, давай, хотя мне уже лучше.

Но в то же мгновение, приподнимаясь с кресла, он заметил на полу письмо, которое сам же, садясь, смахнул со стола.

Глаза его заблестели.

— Что это за письмо? — оживился он.

Ему показалось, что на конверте почерк Лотарио.

Самуил поставил стакан обратно на стол, при всей своей наружной твердости радуясь этой непредвиденной задержке.

Юлиус поднял письмо.

Оно и в самом деле было от Лотарио.

— Оно, верно, пришло, когда мы были в храме, — сказал он. — Его принесли сюда, а меня в суматохе всей этой церемонии забыли известить.

Он с жадной торопливостью вскрыл письмо и погрузился в чтение. Но так же, как Лотарио в замке Эбербах, Юлиус, прочтя первые же строки, громко вскрикнул.

— Ну, что там еще? — спросил Самуил.

Юлиус не отвечал ни слова: отмахнулся и продолжал читать, пока не дошел до конца.

Кончив, он прижал руку к сердцу, колотившемуся так, что, казалось, не выдержит грудная клетка, и срывающимся голосом проговорил:

— Ах, мой бедный Самуил, боюсь, что твое сердечное снадобье мне куда нужнее, чем мы с тобой думали. Вот второй повод для волнения, и он стоит первого. Но на сей раз, — прибавил он с грустной усмешкой, — ты не станешь упрекать меня за то, что я нарочно распаляю себя.

— Да что такое пишет тебе Лотарио? — повторил Самуил.

— Читай, — промолвил Юлиус.

— Одно лишь слово! — остановил его Юлиус. — Ты мне признался, и я благодарен тебе за это, что я болен смертельно, для меня нет надежды, я имею в виду — надежды прожить долгий срок.