Бог располагает!

Что касается Гретхен, то она была взволнована до глубины души. Не рассуждая, не противясь, она поддалась властной потребности непременно остановить эту женщину под вуалью, заговорить с нею. И она бросилась вперед, закричала:

Однако встревоженный Гамба успел поймать ее за руку.

— Это оскорбит мою сестру! — шепнул он.

И он удержал пастушку на месте.

Олимпия продолжала свой путь и спустилась вниз до самого конца горной тропки, ни разу не обернувшись.

Гретхен понемногу приходила в себя.

— Простите, Гамба, — сказала она, — но это было сильнее меня! Сама не пойму, что со мной сталось, когда я увидела вашу сестру, но если бы вы меня не остановили, я бы подбежала к ней и, думается, сорвала бы с нее вуаль. Мне было необходимо увидеть ее лицо.

— К счастью, я был здесь, — отвечал Гамба. — А то бы она, с ее высокомерием, ужасно на вас рассердилась.

— И впрямь, что это со мной творится? — пробормотала Гретхен. — Что-то во мне так всколыхнулось… В замок теперь забредает так мало народу! Господин Лотарио появляется, да и то редко и все реже, а больше никто не приезжает. Господин фон Эбербах — он и вообще никогда. И потом, эта женщина в трауре, под черным покрывалом, ни слова не говорящая, будто не человек, а статуя прошла мимо!.. Мне почудилось, будто я вижу страждущий дух моей милой Христианы, что явился навестить этот замок, приют своей любви, всех радостей и всех бед.

НЕЖДАННОЕ НАСЛЕДСТВО

На следующий день Гамба явился на их свидание опечаленный и понурый.

— Да что с вами? — спросила пастушка.

— Со мной то, — промолвил он, — что мы уезжаем.

— Уже? — вырвалось у нее.

— Ах! — прошептал он со слезами. — Спасибо за это слово. Но уехать — это для меня еще худшее «уже!», чем для вас. Увы, сестра меня увозит. Но прежде чем уехать, мне надо вам сказать две вещи.

— Во-первых, я должен уладить с вами один счет.

Заметив протестующий жест Гретхен, он поспешил сказать:

— Да погодите. Мой дед, который был также и вашим, имел довольно-таки неплохую выручку, а коль скоро он к тому же был изрядным скрягой, в результате под его соломенным тюфяком остались кое-какие мешочки и кошелечки. В общем, его наследство — без малого десять тысяч флоринов.

— Десять тысяч флоринов! — повторила изумленная Гретхен.

— Десять тысяч; половина из них, естественно, принадлежала вашей матери. Коль скоро ее не было рядом, когда старик испустил дух, мой папаша разделил эту сумму поровну: пять тысяч сунул в один карман, пять — в другой. Что он сделал со своей половиной, ведают лишь Господь Бог да содержатели питейных заведений. Но что касается доли вашей матери, то он бы скорее дал изрубить себя на куски, чем коснуться ее. Она цела, вся до последнего байокко. Потом мой папаша отправился вслед за своим, а я остался хранителем вклада.