Ранг неизвестен

Они не из Ордена.

— Истинные? — в голосе спрашивающего появилось удивление.

— Заговор Тысячи Братьев, — коротко ответил старший, опуская жезл и открывая золотую Скрижаль. — И предтечи вне санкционированной иерархии. Тут замешаны многие силы… Я вызываю Хранителя!

Два других инквизитора синхронно отступили назад, будто подбираясь. Замолчали — а над рукой говорившего появилась сложная гексагональная Руна, очень напоминающая пайцзу, что пытался всучить мне Хитрейший. Она ярко вспыхнула, губы Пса шевельнулись, будто произнося некий код, а затем… затем в нашей небесной клетке появилась четвертая фигура.

О боже! Я вовсе не горел желанием познакомиться поближе со всеми Хранителями Вечности — по правде говоря, встреча с каждым была тем еще испытанием, однако Незримый, кажется, решил посмеяться надо мной.

С виду Палач вовсе не выглядела страшной.

Невысокая, тонкая, обманчиво похожая на человека. Длинное, идеально подогнанное асари цвета прогоревшего пепла, стянутое черным поясом, вместо хэлио — изящный наплечник из матового металла, будто впитывающий свет. Фарфоровая кожа, на которой едва заметно мерцали руны, постоянно меняющие форму, сложная плетенка черных волос. Лицо — застывшая маска с двумя холодными провалами глаз. Тонкий обруч над ними, чей ромб-окно пульсировал небесно-голубым глифом, изображающим… весы. Тончайшая балка с крохотной стрелкой, чье колебание означает… жизнь или смерть?

Блестящие Кел Эммис на ее фоне будто съежились, утратив всякое значение. Палач, та самая, которую старался не упоминать Белый Дьявол, была страшнее любых крылатых. Я будто хлебнул битого стекла — резкая, колючая, всепоглощающая аура мгновенно пронзила все вокруг. Так, словно мы попали под оглушающий, сбивающий с ног ливень, смеющийся над жалкой человеческой сущностью. По мнению инквизиторов, я был иммунен к менталу, да к тому же заморожен в странной неподвижности, однако, несмотря на это, небесная мощь Хранительницы продрала до костей.

Когитор помедлила — впервые за все время — и добавила:

Я бы закричал, если бы мог. Если бы тело слушалось. Скай ушла, пытаясь остаться незамеченной, в разуме билась единственная мысль.

Палач обменялась взглядами со своими Псами. Затем лениво взмахнула рукой — и ее прислужники вновь обратились в золотые размытые пятна за пределами временной клетки. А ее взгляд устремился на нас, точнее — на меня.

Лезвие небесного хирурга, вскрывающего плоть ради истины. Прикоснулось, обжигая прикосновением, — и отдернулось, забрав с собой кое-что, принадлежащее мне. Аграф Стойкого Разума оказался в руке Палача — не сорванный, не сломанный, аккуратно снятый, как сургучная печать со старого письма.

— Надо же, — процедил ровный холодный голос. — Интересная пташка.