Радужная пони для Сома (СИ)

О тебя как это… дефлорировались! Вот!

О тебя дефлорировались!

Пиздец же, а?

В горле уже какой-то дикий клекот, я подскакиваю, прокашливаюсь, затем с ноги луплю Германа по роже раз, другой, третий! Не помогает в этот раз! Вообще не помогает!

Блять! Это надо же, а? Это же… У меня даже слов нет никаких, один мат, одна пустота в башке. И боль.

И надо с этим что-то делать, определенно.

Я хватаю толстовку, натягиваю на голое тело прям, тяну со стола телефон и выбегаю на улицу.

Надо что-то делать, иначе меня на части порвет!"

"Глава 34

— Ты “Кавказскую пленницу” смотрел?

— Че?

— Понятно… Значит, никаких аллюзий… — Вовка Федотов, дружбан Немого, а сейчас, на службе, аж целый старший лейтенант полиции, смотрит без особого сочувствия, пролистывает какие-то бумаги на столе, подозреваю, показания свидетелей.

Мне, на самом деле, похер, потому что башка трещит дико, во рту определенно срали кошки, причем, срали всю ночь, и смотреть на окружающее меня говно больно.

Вот и не буду смотреть.

Спать буду.

— Эй, Сомов, нехер спать! — рявкает Федотов, я мучительно медленно открываю глаза, пялюсь на него взглядом вурдалака, потому что глаза сто процентов красные, и думаю, что какой-то он херовый друг Немому, раз меня так прессует. Знает ведь, кто я, мы даже пару раз в одной компании сидели, и все равно выделывается, строит из себя крутого начальника.

— Ну че? — вяло ворочаю я языком.

— Ниче! Попал ты, Сомик, в этот раз. И отмазывать тебя я не буду, ясно?

— Да больно надо…

Меня неожиданно заваливает на стуле вправо, так, что чуть не падаю, но я этот момент просекаю и диким усилием привожу свой, порядком задроченный организм в вертикаль.

— Ты мне скажи, какого хера так насосался-то?

— Выбирай выражения…

— Вот поучи меня, как с фигурантами разговаривать!

— Да какой я тебе фигурант? Ты ебнулся?

— А сейчас пойдешь дополнительно за оскорбление…

— Да это нихера не оскорбление! Это эта, как ее… конст… конрт… констратация факта!

Последнее слово заставляет совершить над собой титаническое усилие, и я опять теряю ориентацию в пространстве.

Чтоб не упасть, хватаюсь за рабочий стол Федотова, натужно выдыхаю, и тот морщится от выхлопа.

— Охереть, Сом, ты че пил?

— Все, что видел… — бурчу я, приходя в относительно устойчивое положение и скрещивая руки на груди.

— И зачем?

— Потому что жизнь — говно! Нет! Жизнь — говняный театр! А я в нем — самый говняный актер! Вот!

— То есть, на историческом наследии города ты устраивал спектакль специально?

— А то!

— Сом… — вздыхает Федотов, — ты понимаешь, что тебя загребут? Тут без вариантов. Полгорода видело, как ты на дереве славы сидел и песни орал. Про суку-любовь.