Рад, почти счастлив…

 – А ты-то бегаешь?

В окне маминой комнаты Иван заметил пегий дым из далёкой трубы, распустивший по зимней голубизне свои кудряшки. Облачность ушла. Два самолёта, пролетавших давно, украсили чистое небо большим розовым крестом.

«Прощай, брат циклон!» – подумал Иван, и, возвращаясь взглядом к маминому обувному развалу, спросил:

– Ты, наверно, не помнишь, мама, какая у нас зима. Как ты собираешься по ней бегать?

– Это ты не помнишь, какая у вас зима! – возразила Ольга Николаевна. – Давно уже тёплая, европейская! – и объявила, решительно зашнуровываясь. – Всё, я берусь за жизнь! Жалею, что поддалась самоедству и испортила столько прекрасных дней. Если человек обвяжет себя своим прошлым, как гирями, – много ли он пройдёт? Нельзя всю жизнь корить себя за двойку в первом классе!

Иван кивнул. Ему нравилось, как юно, по-девичьи, выражается его мама.

– Если будешь бояться грехов, – продолжала Ольга Николаевна, надевая куртку и шапочку, – тогда ты и с места не сдвинешься – так и просидишь в клетке. Посмотри на себя! – она энергично оглядела сына. – Ты, как богатырь, которого по плечи врыли в землю!

Иван невольно шевельнул плечами.

Мама попружинила на носках, проверяя натяг шнуровки.

– Так ты не пойдёшь? – спросила она, берясь за ручку двери. – Очень зря!

И хотя мама ничего не заказала, и, кажется, даже ушла обиженной, Иван почувствовал, что день задался. Он сходил померить давление бабушке с дедушкой – оба результата ему понравились. Тогда он подумал: может быть, и жизнь задалась?

Вещи были разложены, пыль сметена, а Ольга Николаевна всё ещё не растратила силы. Тут Иван проявил фантазию и принёс ей мольберт. Не то чтобы мама имела склонность к живописи, но не опробовать эту гордую доску она не могла. Ей захотелось нарисовать зимнее солнце, спасшее её от уныния, и морозную дымку, и сахарный иней. Иван удивился маминой смелости. Столетиями люди бились над этой дымкой, а она собралась взять коробку акварели «Нева» и в одночасье довершить их усилия!

«Ну что ты! – утешила его Ольга Николаевна. – Я только смешаю краски!»

И мешала их по памяти и с натуры несколько дней подряд, пока не ушёл задор, какой бывает в начале всякого дела. Её лучшими достижениями стали две палитры: зелёно-оранжевая, с лавандовой просинью – в память о природе мест, где она проводила отпуска, и зимняя, розово-дымная, та самая, на счёт которой опасался Иван. Над обеими Ольга Николаевна трудилась с чувством ответственности – как если бы выбирала ткань себе на платье.

В дни маминого увлечения они ходили на охоту за дымкой к реке. Всё, что нужно, там было – и розовое, и жёлтое, и голубое. На другом берегу нежно дымились городские кварталы. Небо над ними было похоже на мягкий хрусталь, как если бы его голубую твердь растушевали по краю.