Рад, почти счастлив…

Иван тронул его плечо и повёл в самое спасительное место своего дома – на кухню.

– Ну, как там? – спросил он.

– Да плохо, – отозвался Андрей. – Но, может быть, чуть получше. Я вот, сразу к тебе – чувствую, уже всё, не могу, надо. А потом мне ещё в больницу… От нашей Аньки ушёл муж. Десять лет, понимаешь? Нашёл время – отец в больнице, а он чемоданы собирает! Такое чувство, что всё погибло, но я сам спасён. Мне кажется, с отцом такое случилось из-за меня. Потому что никак иначе было невозможно привести меня в чувства.

– Много тебе чести, – сказал Иван. – Не из-за тебя.

Встав у кухонного окна, они смотрели вниз, на тёплый сентябрь. Только берёзы возле магазина намекали на осень.

– Помнишь нашу Большую Грузинскую? – заговорил Андрей. – У нас дома есть кинохроника, где мы маленькие. Мы тебе показывали, да?

– Раз пять, – кивнул Иван.

– Там сначала, как родилась Анька, потом я… А помнишь, какой у нас был джип? Нас весь двор считал империалистами! Там вместо багажника можно было сделать третий ряд сидений, и тогда мы все, с бабушкой, с дедушкой помещались. А потом папа на нём попал в аварию. Джип всмятку, а у папы только очки разбились. Я помню, мы так все ржали из-за этих очков, на нервной почве. Потом нас мама всех поставила перед иконой – и мы благодарили. И мы все были счастливы. А потом от нашей общей жизни отпочковалась моя собственная хреновая жизнь.

– Но мы неплохо провели юность, – произнёс Иван.

– А институт – ты вспомни!

– Это да, – кивнул Андрей.

– А сколько ты мне помогал! – не унимался Иван. – Ты, можно сказать, только один меня и спас, помнишь, в тот год дурацкий? А потом ты занялся делом.

– И началась моя деградация.

– Неправда. Ты же должен был становиться на ноги. А что касается личного беспорядка, я знаю, к каждому новому человеку ты относился с большим уважением.

– Иван, ну и забавно ты выражаешься: «к каждому новому человеку»! Это ты кого имеешь в виду? Ни к кому я не относился. Я просто шлялся. И пока шлялся, развалилась моя семья. А мне давно уже надо было подменить отца, чтобы он отдыхал. Мне надо было разобраться с сестрой. Я же видел Аньку – как она вся скомкалась. А я думал только о людях, которым не нужен. А на тех, кому нужен, у меня просто не было времени. Так что можешь мне паспорт выдать, что я ангел.

– И с морем этим, – продолжал он. – Если б мне было лет семнадцать – понятно, можно бы простить. Столько денег угрохал на свои сопли! А деньги сейчас, может, очень будут нужны. Неизвестно, что отцу понадобится, какое лечение… И вот, ты знаешь, что удивительно? Больше всего стыдно не за какие-нибудь явные гадости, а за то, в чём чувствовал себя правым.