Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

 – Навечно, навсегда влюбленная в мою Россию».

Роберт пробыл у нас до восьми часов. Он решительно настроился на долгий визит (наконец-то пресловутая «проверка из центра» была произведена в их лагере в минувшую субботу) и даже проявил упрямство, – настырно заявил, что ему вовсе не хочется уходить так рано. Но я под разными предлогами постаралась все же выпроводить его. Дело в том, что на меня вновь и внезапно свалился «творческий зуд», и мне не терпелось поскорей остаться в одиночестве, в своей кладовке. На этот раз причиной вдохновения явился милый, неуловимый, таинственно-загадочный образ, имя которого я и поставила в название своего нового творения.

ПОЭЗИИНа земле ли, в просторе ли млечном —Нет такого в мире пути,По которому б с сердцем беспечнымОт самой себя мне уйти.Я узнала трудов твоих сладость,И теперь – ничего не жаль.Ты и мука моя, и радость,Ты и песня моя, и печаль.Ты в ночах мне снишься тревожныхЛегкой, призрачной птицей – Жар,Ты в мечтах моих невозможныхРазожгла негасимый пожар.Ты со мною везде, моя спутница,Как родная и тяжкая кладь,Но нет силы к тебе прикоснуться,И нет сил мне тебя отогнать…На земле ли, в просторе ли млечномНет такого в мире пути,По которому б с сердцем беспечнымОт себя самой мне уйти.«Ах, эти чуйвства!» – как воскликнул однажды Ваня «Сидели Мы На Крыше». Именно оно, это обжигающее душу чувство собственной, пусть даже самой малой сопричастности к Великой Поэзии, станет отныне – я знаю это! – и моей вечной сладостной отрадой, и моим вечным горьким заклятием…

Да, кстати, о Ване СМЫК. Видимо, мой «поэтический дар» вконец сразил его, и я неожиданно получила вчера еще одно признание – «чуйвственное».

Ваня оставался у нас дольше всех. Уже разошлись все гости, и наши ребята вместе с Михаилом от Бангера отправились в «Шалман», а Ваня все сидел, как приклеенный, на диване со своей надоевшей до чертиков гармошкой. Мне, честно говоря, обрыдла роль гостеприимной хозяйки, и я обрадовалась, когда мама позвала меня помочь ей чистить картошку для ужина. И вот, войдя из кухни в комнату, я заметила, как Ваня что-то писал в маленьком блокнотике. Вырвав листок, он в смущении подал его мне.

«Вера, может ли между нами быть дружба?

Я очень хочу дружить с тобой».

Тут настал момент смутиться и мне. Так вот почему он в прошлый раз с таким значением говорил о «чуйвствах» и при этом так выразительно поглядывал на меня. Я показала ему на блокнот и карандаш: «Дай сюда». Присев к столу, решила сначала отделаться шуткой: «Я боюсь своей немецкой соперницы». Но потом вырвала листок, смяв его, написала на другом: «Нет, не может… Прости, Ваня, но обещать тебе каких-то других отношений, кроме наших нынешних, – я не могу».