Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Если любишь по-прежнему и горит огонек —Приезжай, забери меня, мой любимый дружок».Но ответила девушка: «Вот тебе мой ответ:Я с другим повстречалася, и любви больше нет.Ты лечи свою ноженьку, про меня позабудь,Ковыляй потихонечку – проживешь как-нибудь…»Сразу стало невесело на душе у бойцаОт такого поганого от ее письмеца,И врага ненавистного уж не бьет паренекЗа любимую девушку, за родной огонек…Утром ранним, не солнечным, в свой родной городокПриезжает на поезде молодой паренек,И лицо не побитое, и вся грудь в орденах,И с походкою стройною на обеих ногах.И опять повстречалися на ступеньках крыльца.И она растерялася, увидав молодца,Подбежала, заплакала: «Как тебя я ждала!Если любишь по-прежнему – я навеки твоя…»Но ответил сурово ей молодой паренек:«Ты с другим повстречалася, и потух огонек.Нашу дружбу хорошую ты сменяла на ложь,Ковыляй потихонечку – как-нибудь проживешь».Мы слушали и не замечали, как из наших глаз опять текут и текут слезы. Какая песня, какие в ней слова! Ясно, что ее мог написать только тот, кто сам пережил нечто подобное. Это именно он, задумав проверить крепость чувств своей любимой, сидя после жаркого боя в тесной землянке, писал ей при свете чадящей коптилки о своем мнимом, тяжком ранении… А потом, живой и невредимый, блистательный в своем геройстве, встретил ветреную изменницу и решительно отверг ее. Вот так – «ковыляй потихонечку, проживешь как-нибудь…».

Вытирая ладошками слезы, мы вразнобой, перебивая друг друга, говорили смущенно улыбающимся певцам какие-то бессвязные, теплые слова, и вдруг словно бы снежно-ледяная лавина обрушилась на наши головы. Со стороны временно оставленных в одиночестве фронтовичек до нас явственно донеслось насмешливо-презрительное:"

"– Глянь-ка, как расхлюпались, подлянки… Не иначе как оплакивают своих сбежавших фрицев. Надеются, немецкие подстилки, что их тут кто-то пожалеет… Как бы не так! Пошли, девчата…

И они пошли, не оглядываясь, уверенные в своем превосходстве над нами, непримиримо-враждебные, переговариваясь нарочито оживленно и весело, обидев нас ни за что ни про что до самого донышка души.

Еще большие огорчения доставила Надежда. Она явилась в подвал вскоре после нас – не похожая на себя – вся какая-то растерзанная, зареванная, с разорванным подолом юбки.

Перемежая свои слова судорожными рыданиями, рассказала, что над ней подло надругались сразу пятеро. Они, свои же украинские хлопцы, пригласили ее прогуляться до магазина, что стоит на круглой площади, сказали, что там всего полно, – мол, бери – не хочу. В магазине никого не было, лишь какие-то два немецких подростка шмыгнули им навстречу из распахнутых дверей. Там и правда полки ломились от разной одежды и белья.