Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Отбой в нашем лазарете в 9 часов, но зачастую и после того, как мы скинем свои халаты (у нас бледно-салатного цвета с вышитыми красными крестиками на шапочках униформа) и облачимся в собственные одежки, непременно какая-нибудь из настырных старушенций пожелает посидеть на горшке или потребуется что-то подать ей – к примеру, принести стакан горячего чая. Горячего! А где его взять? Или на чем подогреть, если даже что-то и остается в чайниках от обильных вечерних чаепитий? После того как одна из ходячих больных чуть было не устроила пожар в палате, швестер Хени приказала закрывать после дежурств электроплитку под замок.

Надька обычно не церемонится со своим «квонтингентом», не потакает ничьим капризам. Просто выскочит в туалет, нацедит воды из водопроводного крана и шмякнет в сердцах кружку на тумбочку, – мол, дуй и не вякай… Сойдет и вассер[68] – не прынцесса! Больше мне дать тебе нечего. Нету тее[69], понимаешь? – кайн!..

Я же, идиотка (Надежда говорит – «адиотка»), кляня себя за мягкотелость, принимаюсь под насмешливо-досадливые Надькины взгляды успокаивать вредную старушенцию: мол, уважаемая фрау должна потерпеть и не беспокоить своими криками других больных. К сожалению, чай кончился, и его негде сейчас взять – слишком поздно уже. Вот завтра утром…

Словом, мы с Надеждой ежедневно являемся домой уже в одиннадцатом часу. Тут впору только перекусить тем, что Бог послал, и – спать. Кстати, сегодня моя напарница на полном серьезе предупредила меня, что, если я и впредь буду так «цацкаться с циим фрицевским хламьем», она не станет больше меня ожидать, отправится домой одна. Ну что же – вольному воля, как говорится.

Пока еще не смыкаются глаза, хочу продолжить свое повествование.

…Полицай привел всех семерых к нынешнему нашему пристанищу – театру. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, мы оказались в небольшом, душном, с задрапированными бордовым бархатом окнами кабинете, где находилось несколько человек. Среди них неопределенного – пожалуй, все же больше пожилого, чем молодого, возраста женщина в строгом монашеском одеянии – нынешняя наша начальница – швестер Хени. Меня сразу поразил какой-то нездешний, неземной ее облик: неторопливый, печальный и очень цепкий, словно бы проникающий в душу собеседника взгляд светло-стальных глаз на меловом, будто выточенном из твердого известняка лице с двумя резкими продольными бороздками вдоль щек, застывшая скорбная складка – полуулыбка в уголках бледных губ.

По-видимому, и моя физиономия чем-то привлекла внимание монахини, потому что она тут же показала одному из чиновников рукой в мою сторону, сказала, что желала бы взять меня к себе.