Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Сейчас он явится, и сразу все станет ясным. Он найдет выход, наверное, уже нашел его. Мы останемся и вместе встретим наших… Почему он задерживается? Ведь он же знает, не может не знать о начавшейся эвакуации. Что-то случилось? Но что может случиться? Что может помешать ему прийти? Я уверена, Хельмут не станет чинить препятствия. В записке Джон пишет, что непременно будет у нас сегодня. Правда, сейчас только начало дня, вернее, еще ночь – раннее-раннее утро. Но ему же наверняка известно, что приказ об эвакуации уже приведен в действие…

Внезапно меня пронзила ужасная мысль: ведь, если он сейчас не придет, а я утром должна отправиться в ненавистный путь, мы никогда с ним больше не увидимся. Никогда. И он не услышит от меня тех слов, которые мне больше всего на свете хотелось бы теперь сказать ему…

На часах пробило три. Я вышла на крыльцо. Ночь была лунная, сияла серебристо-голубым светом. Сильно морозило. В доме Гельба тоже не спали – во всех окнах пробивались из-за штор узкие полоски света. Бодрствовали, похоже, и у Эрны. Там что-то глухо грохнуло в коридоре. Хлопнула дверь. Громко заплакал и тут же смолк Пауль. И со стороны деревни доносились какие-то неясные звуки, скрипы, шорохи. Беспрерывно лаяли собаки. Значит, и там тоже не спят, готовятся…

У меня мелькнул проблеск надежды. Джон все же придет. Уже скоро. Просто в данную минуту, когда все вокруг бодрствуют, он не может вырваться из лагеря. Вот все немножко успокоится, и он придет. Еще есть время. Целых три часа. Он придет…

Но Джон так и не пришел. В пять часов явился одетый по-дорожному Шмидт – в папахе, в меховой дохе, в бурках, – велел Леониду отправляться запрягать лошадей. Значит, все… Все кончено. Я сделала последнюю попытку:

– Господин Шмидт, пожалуйста, разрешите мне остаться. Мне и маме. Я… мы не можем уходить отсюда. Пожалуйста…"

"– Почему не можете? – Шмидт хмуро сдвинул брови. – Почему не можете? В общем, так… – Он смотрел на меня насупясь, но в его глазах я не увидела ни обычного высокомерия, ни привычной насмешки. В них мелькала какая-то жалкая затравленность, даже, похоже, плохо скрытый страх. – В общем, так: вы поедете или пойдете – считайте, как хотите, – и ты – в первую очередь! Если… если русские войска нас нагонят и захотят всех убить – ты скажешь, что я… что я не был слишком жестоким хозяином и что не так уж и плохо относился к вам, «остарбайтерам»… Ты… ты не сможешь этого не сказать, хотя бы в силу своего герехте характер… Что, разве я не прав? Ведь я не был таким, как, к примеру, Бангер, верно? Не звал никогда полицию…

Вот как они заговорили! Вот почему он так упорно тянет нас за собой! Боится русских. Страшно, до умопомрачения боится русских! Надо же – даже отметил, как заслугу, «справедливость моего характера».