Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Его уши алели на фоне стриженых белесых волос, как цветы мака.

Но Джон уже тоже кое о чем догадался: «Подойди сюда», – позвал он Тольку от порога и, сердито покраснев, резко добавил несколько слов по-английски. Тот в ответ промямлил тоже что-то непонятное, затем, поколебавшись мгновение, понуро поплелся в угол к своей двухъярусной кровати, вытащил из-под матраца завязанный в клетчатую тряпицу узел, а из него – уже знакомую мне коричневую коробку с физиономией белозубой медхен на крышке.

– На, забирай, – сказал по-немецки Джону, протягивая ему гармошку. – Ведь объяснил уже тебе – не понял я тогда…

– Вот надеру тебе разок уши – сразу поймешь! – так же сердито пообещал Джон, а мне сказал, вложив в руку коробку: – Пожалуйста, возьми. Ведь это тоже твоя. В тот раз мне удалось достать по случаю сразу две гармошки, и обе – именно для тебя. А этот старьевщик, – он с сердитой усмешкой глянул на понуро отвернувшегося Тольку, – представляешь, этот юный старьевщик просто не может не присвоить что-либо себе.

– Ах, Джонни, да отдай ты ему эту гармошку! – взмолилась я. – Ведь у меня уже есть одна. А ему тоже хочется иметь…

– Да? Отдать? А ты знаешь, сколько у него этих гармошек сейчас? Наверное, уже больше десятка. Лично я ему штуки три уже подарил. Он у всех выпрашивает, у кого увидит – тут же клянчит… Ну, если бы играл или хотя бы пытался учиться, а то ведь неизвестно, ради чего собирает. Торговать ими, что ли, намеревается после войны.

– И вовсе не десяток, – обиженно буркнул, отвернувшись, Толька. – Скажет тоже… Всего-то шесть. Было семь, а теперь – шесть.

Вот такой, в общем-то, неприглядный казус получился со злосчастной гармошкой.

Джон проводил нас, а потом, когда Вера отправилась домой, мы еще погуляли с ним по пустынной дорожке вдоль железнодорожного полотна. Джонни был оживлен, опять рассказывал всякие смешные истории из своей жизни, о службе в армии. Вечер выдался морозный, безветренный, тихий. Светила тусклая луна, расплывчатые тени, словно бы прислушиваясь к разговору, бесшумно двигались рядом, скрипел снег под подошвами, где-то в деревне лениво перебрехивались собаки. Моей руке было тепло в ладонях Джона, в душе царили покой и легкая грусть. В какой-то момент вдруг отчетливо мелькнула тоскливая мысль: а ведь возможно, что эта наша прогулка – последняя. Скоро, может быть, даже завтра, здесь начнется, по выражению дяди Саши, «всеобщая суматоха», нас погонят неизвестно куда и мы никогда больше не встретимся с ним.

Почему он упорно молчит о том, что уже должен, должен бы сказать? Ведь Зоя права: я знаю, что Джон влюблен в меня.