Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

На черном лоскуте (из моей бывшей, вконец изношенной юбки) вырезали отверстие для глаз и рта, пришили к нему красный, хищный, горбатый нос, длинную белую бороду, клочковатые брови и усы (все это – из распущенных веревок и крашеной пакли). Под широкий и длинный балахон (из раскуроченных панских мешков) пристроили небольшую подушку – получился отличный горб), а поверх балахона нашили местами длинные, красные лохмотья, словно бы струящиеся лоскуты, что, по нашему замыслу, должно означать кровавую суть последнего года ненавистной войны.

А маску и костюм Нового Года мы сделали в противоположных – бело-розово-зеленых тонах, что олицетворяет собою победу – радость – мир – счастье. Тут я воспользовалась одной из наших старых простыней, к тому же Сима пожертвовала уже непригодные к носке Нинкины платья.

Когда мы обе, едва дождавшись темноты, облачились в свои костюмы и, выйдя из кухни, предстали перед взорами всех, – эффект был потрясающий! – последовали удивленный смех, возгласы, расспросы, «ахи», «охи». Юзеф с Леонидом тоже тотчас же загорелись идеей нарядиться, после чего все решили идти в «Шалман». Юзеф выпросил у мамы ее платье, платок. Сделали ему «бюст», нарумянили свеклой щеки, выпустили на лоб «букольки» из пакли – и стал он совершенно неузнаваемым. А Лешке ничто женское не подошло, и он, чтобы не сразу узнали, надел фуфайку и шапку навыворот, а лицо вымазал сажей.

– Айда сначала к Гельбу, – предложил Леонид, когда мы четверо вышли на крыльцо под лунный свет. – Ведь они наверняка ничего подобного никогда не видывали… Вот будет смеху!

Я живо представила себе скрытые тревогу и суматоху, которые тотчас поднимутся в доме Гельба при виде непрошеных «ряженых», их страх за безопасность своего тайного затворника и решительно воспротивилась этому: «Нет. Ни к чему их тревожить. Гельб с Гельбихой, наверное, только что пришли с фермы, устали… А знаете что, – высказала я внезапно мелькнувшую мысль, – давайте-ка лучше нагрянем к Шмидту. Интересно, как они себя поведут…»

– Ну что ты! Не надо! – сразу забоялась Сима. – Еще не поймут – выгонят! У них ведь, кажется, не принято такое…

– А что? Давайте и впрямь наведаемся к Шмидту, – поддержал меня Юзеф. – Пусть знают, пся-крев, холера, как славяне – русские с поляками – умеют веселиться.

Пошли. Дверь открыла Линда. Сделав «большие глаза», забеспокоилась, заслонила собою вход в дом, залопотала: мол, кто такие? Мол, туда нельзя! Хозяин рассердится… Но Лешка легонько отстранил ее, и мы вошли в прихожую. Тут на шум появился сам Адольф-второй в легком синем фланелевом костюме и в шлепанцах, удивленно уставился на нас: «Вас ист лос? Вер ист да?»[57]"

"Я изменила, как могла, голос, поздравила его и всю его фамилию с наступающим Новым годом.