Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Я понял: их прислали сюда, в Россию, из благословенной, благовонной Франции, и они оба уже наклали в штаны от страха при мысли о близкой встрече с русскими варварами.

Не зная, куда себя деть, в тоске и в смятении, я вышел на кухню. Маша, стоя возле буфета с тряпкой в руках, наводила на полках порядок. Рядом, на столе, высились извлеченные из буфетной утробы стопки тарелок, чашки, граненые на ножках рюмки, еще какая-то посуда. Ее мать, сидя возле древней, рассохшейся деревянной прялки, под монотонное тарахтенье тянула тонкую пряжу. Они обе удивленно уставились на меня – ведь до этого я всегда старался без особых причин не путаться у них под ногами.

– Я завтра уезжаю, – сказал я хрипло, глядя на Машу. – В другое место. Совсем. Вот так…

– Да? – Она с улыбкой смотрела на меня. – Уезжать? Мы два желать тебя хорошо дорога…

О Господи. Эта глупая девчонка не поняла меня.

– Маша! – Не обращая уже внимания на ее мать, я подошел к ней, выхватив полотенце и бросив его на стол, взял ее за руки, повторил раздельно: – Маша, я должен завтра, рано утром, уехать отсюда. Совсем, понимаешь? Завтра. Возможно, мы никогда больше не увидимся. Никогда, понимаешь? Ниемальс…

В ее глазах мелькнула тревога, а губы продолжали улыбаться: «Но я уже сказать тебе: мы два желать хорошо ехать».

Внезапно она рассердилась: «Иди прочь! Ты мешать мне». Потом, оставив свою работу, затеяла вдруг что-то необычное. Ущипнув меня за бок, как иногда это делал я, засмеялась, принялась насмешливо дразнить меня: «У-у, какой шпек! Толстый медведь – Бер… Ты мешать мне. Нельзя ходить…»"

"Я понял ее хитрое намерение, с радостью принял игру. Мешая ее матери, мы затеяли вокруг тарахтящего колеса нелепую, наигранную возню. Увертываясь в очередной раз от меня, Маша проскочила в свою комнату, с маху бросилась на диван. Я, конечно, тут же последовал за ней. Какое-то время мы еще продолжали громко хохотать, возиться, удерживая друг друга за руки, потом оба разом смолкли. С бьющимся где-то в горле сердцем, я осторожно повернул ее голову к себе, нашел своими губами ее губы… Они не ответили мне, даже не шелохнулись. С изумлением, с острым чувством мужской гордости, я догадался: да ведь она, моя Маша, совсем не умеет целоваться. Еще никто не целовал ее. Я первый, кто прикоснулся к этим нежным губам… Как я любил ее в этот миг и как опять почему-то жалел! Я страшно боялся чем-то оскорбить ее или напугать. Когда моя рука ненароком коснулась ее маленькой, упругой груди, я отдернул ее, словно бы наткнулся на раскаленные угли или напоролся на острие.

Наш первый поцелуй не был долгим. Маша почти тотчас отстранилась от меня, сказала глухо, с укором: «Ганс, что я и ты делать? Теперь война… Мы оба есть файнд. Враг!»

Я стал горячо уверять ее: война – будь она проклята! – тут ни при чем.