Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Она улыбалась, ее серые глаза сияли и лучились. Радуясь ее радостью, я, как был в шинели, закружил ее по кухне: «Ну вот, и кончились твои огорчения. Теперь можешь продолжать читать свои книги… Вот так…»

Дитрих замолчал, смущенно взглянул на меня. «Слушай… Я рассказываю тебе о таких мелочах, но если бы ты знала, как все это дорого для меня… Тебе не скучно слушать?»

– Нет. Ганс. Нет. Совсем не скучно. Наоборот. Ты рассказываешь так интересно! Я словно бы наяву вижу и твою Машу, и тебя тогдашнего… Продолжай, Ганс. Пожалуйста.

Изможденное, обтянутое пепельно-серой кожей лицо Дитриха снова преобразилось – порозовело, озарилось радостью."

"– Да? Тебе действительно интересно? Я так рад этому! Ну, тогда слушай… Однажды, возвратясь с очередного рейса, я с удивлением увидел, что прежде нежилые передние комнаты дома ярко освещены (с начала войны Маша с матерью оставались вдвоем – ее отец, брат и старшая сестра – медичка были на фронте, поэтому в целях экономии топлива и керосина они занимали только две небольшие комнаты сразу за кухней. Моя же комната располагалась по другую сторону кухни). С недобрым предчувствием я заглянул сквозь распахнутую настежь дверь. В большой комнате за круглым столом, уставленным фляжками и тарелками с едой, восседала ватага наших бравых ребятишек. Маша, со знакомым мне спокойным, непроницаемым лицом, находилась тут же, что-то переставляла на столе. Солдаты ржали, отпускали «соленые» шутки. Я заметил, как один из них, наиболее шустрый, схватил проходившую мимо Машу за руку. В этот миг она увидела меня, неподвижно стоявшего в дверях кухни, оставив тарелку, быстро подошла ко мне.

– Ганс, – сказала взволнованно, – я хотеть нет идти там! А они, эти… Они звать и звать мне. Они кричать! Ганс, я хотеть нет…

– Обожди здесь. – Я легонько отстранил ее, шагнул к тем, пирующим. Ими оказались сопляки-недоноски, только что присланные в Россию на убой из родимого Фатерланда.

– Что здесь происходит?! – спросил я. – По какому поводу пиршество? – (Они вскочили, вытянулись в струнку – я был старшим по званию, а в нашей армии дисциплина превыше всего.) – Прошу прекратить шум! И закрыть плотно дверь! И запомнить: никого из местных хозяев больше не тревожить! Надеюсь, все поняли меня?!

Кто-то из недоносков, по-моему, тот «шустряк», не сдержался, коротко хихикнул. Я шагнул к нему: «От-тставить смешки! Считай, что тебя, малыш, я предупредил персонально! Иначе не успеешь доползти до фронта…» Я вышел, громыхнул специально дверью. Там, среди пирующих, воцарилась мертвая тишина.

Маша все слышала. Она с благодарностью посмотрела на меня. В тот вечер я впервые после давней памятной сцены осмелился обнять ее.