Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Когда мы все трое немного успокоились, Вера рассказала:

– Понимаешь, у него однажды была неприятность – какая-то сволочь, русская девчонка, которой он доверился, его выдала. И теперь он всех мерит на один аршин… Ну, мы с Нинкой вправили ему мозги, так что – будь спокойна. Между прочим, просил передать тебе свои извинения.

Получить извинение от нечаянного обидчика – это, конечно, неплохо, но все равно в сердце не осталось уже и следа от недавней светлой радости, и мир вокруг снова, как в самые беспросветные минуты, стал казаться серым и мрачным, наполненным злобой и ненавистью. Такое угнетенное состояние не покидало до вечера, а там (было уже около семи) неожиданно заявился Джонни. Я одновременно и удивилась, и страшно обрадовалась его приходу.

– Как ты оказался здесь? Мы слышали – тебя арестовали… О Джон, – вырвалось у меня, – как я испугалась, что тебя отправят в концлагерь!.."

"Он засмеялся смущенно, порывисто сжал мою руку: «Ну что ты! Какой концлагерь? Просто я посидел немного в изоляции».

Когда мы остались вдвоем в опустевшей кухне и уселись за столом, как всегда – друг против друга, я попросила: «Расскажи, как все было… Эти, из Мариенвердера, очень ополчились на тебя, за то, что ты поднял там бунт?»

Щеки Джона привычно порозовели.

– Ну, положим, никакого бунта я не поднимал – ведь из остальных-то ребят никто не поддержал меня, – просто сказал этим поганцам, что не намерен даже пальцем шевельнуть, чтобы чем-то помочь им в их затянувшейся агонии, что с нетерпением ждал этого дня долгих четыре года.

– Они не… Они ничего не сделали тебе?

– Только посмели бы! Еще я сказал им, что хватит с них и того, что мы ежедневно торчим на полях, в какой-то мере кормим их вшивую, грабительскую армию.

Острый стыд, сознание собственной ничтожности и никчемности охватили меня.

– А вот мы пошли, Джонни… И наверное, еще пойдем. И знаешь, я просто панически боюсь отказаться. Презираю, ненавижу себя за это, а все равно боюсь.

– Но ты никогда не равняй себя, всех вас, русских, с нами, – горячо возразил Джон. – Вы – сугубо цивильные люди и в силу обстоятельств находитесь сейчас здесь на положении рабов. А мы – солдаты, хотя и пленные. Понимаешь, мы – по-прежнему сила, пусть небольшая, но – сила, и они, немцы, не могут не считаться с этим.

Мне тут же вспомнилась вышагивающая по грязи колонна оборванных наших русских военнопленных, изнуренный, до крайности изможденный вид красноармейцев.

– Однако наши пленные тоже не смеют не подчиниться приказу нацистов, – горько сказала я, – иначе моментально получат пулю в лоб. Не думаешь же ты, что они меньше тебя ненавидят фашистов?

– Вера, – голос Джона звучал очень серьезно.