Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Роберт… Объясни же наконец, что произошло?»

Ему плохо повинуется язык, когда он произносит эти простые слова: «Я должен уехать прочь. Совсем. Меня отправляют в Центральный лагерь, в Данциг».

Машинально я опускаюсь на стоящий позади стул, с недоумением смотрю на него: «Когда?»

– Сегодня… Даже сейчас. – Отогнув рукав тужурки, он с тоскою смотрит на часы. – Осталось полчаса. Вернее, уже двадцать пять минут. Любимая…

– Подожди. – До меня никак не доходит смысл только что услышанного. – Но почему? Почему именно ты?

– Ах, ты ведь знаешь – недавно увезли Фреда и Боба. Теперь очередь за мной. Позднее, видимо, подобный жребий падет на кого-то другого. – Он снова обнял меня. – Любимая, мы же не о том сейчас говорим! Совсем не о том. Если бы ты знала!..

Мишка, а затем и Леонид догадались наконец выйти из комнаты. За ними бочком протиснулась и Сима, подталкивая перед собою упрямо упирающуюся, страшно огорченную Нинку. Мы остались одни. Сели на диван. И вдруг он закрыл глаза рукой, низко опустил голову. С удивлением я увидела, что он плачет. Обильные слезы струились из-под ладони, зависали прозрачными каплями на кончиках пальцев. Другой рукой он безуспешно шарил в кармане тужурки. У меня тоже не оказалось поблизости платка, и я сдернула висевшее над моей кроватью полотенце: «Пожалуйста. Возьми»."

"В этот момент меня раздирали противоречивые чувства. Мне было очень жаль плачущего Роберта, я, кажется, опять любила его. Но в то же время я испытывала стыд за его слезы и слегка презирала за проявленную им слабость. А пуще всего меня распирала гордость – ведь эти мужские слезы проливались из-за меня, ведь до сих пор мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы взрослый, умный, сильный, здоровый и, в общем-то, очень сдержанный, владеющий собой мужчина, к тому же – джентльмен, – и вдруг плакал…

Словом, весь этот разнородный комплекс чувств совсем выбил меня из колеи, сбил с толку, я ощущала в себе крайнюю неловкость, растерянность, не знала, какие слова сказать ему в утешение, вообще не понимала, как я должна вести себя в подобной ситуации. Наконец догадалась – обняла его, низко склонившегося, и, перебирая рукой его светло-русые волосы, принялась лепетать что-то наподобие: «Ну, Роберт… Ну, пожалуйста… Ну, перестань, хватит же». – У меня самой почему-то не было слез, хотя в этом отношении я – человек весьма компанейский: чуть увижу, кто плачет, – и сама тут же присоединяюсь, так сказать, за компанию. Сейчас же слезы жалости и сострадания собрались в тугой, колючий комок, остановившийся где-то в горле.

Вытирая глаза скомканным полотенцем, заодно и шумно сморкаясь в него, Роберт давал мне последние наставления. Главное – оставаться верной ему, не забывать его и ждать, ждать – терпеливо ждать его до конца войны.