Путешествие в страну мужчин

– Может, еще чаю? – заботливо предложила Люба и коснулась пальцами его руки.

Как же она красива, особенно здесь, среди свечей, старинных книг и прочей магической атрибутики. И именно она вместе со своей мудрой бабушкой придает атмосфере салона подлинность – переплетено так много, что и не поймешь, где правда, а где вымысел, где тайна, где чудо, где судьба.

– Нет, спасибо, – ответил он сначала Любе, на миг поймав ее пальцы. – Я уже выпил две чашки, этого более чем достаточно. Очень вкусный чай.

Затем Шурыгин перевел взгляд на Раду и, собрав мужество, выдавил из себя:

– Да, я очень беспокоюсь о младшей дочери. Катюшка – совсем еще ребенок: наивна и немного избалована. И влюбленность эта… Не могли бы вы… – Он внутренне сжался и, решая покончить со сложной темой, трусостью, предвзятостью и многим другим разом, торопливо выпалил: – Не могли бы вы рассказать, что с ней происходит, и главное – чего ждать?

Петр Петрович покосился на Любу, боясь встретить насмешку, но его Эсмеральда с надеждой смотрела на старую Раду.

– Бабушка, – произнесла она строго, – ну ты же можешь…

– Могу, – ответила та и, проворчав: «Вообще-то, у меня рабочий день уже закончился», направилась к одной из полок, на которой лежала ветхая колода карт.

Душа, точно клавиши расстроенного пианино, то отчаянно всхлипывала, то хрипела, то стонала, то счастливо смеялась. Последнее выбивалось из общего трагического настроя, и Катюшка гнала прочь все, что казалось непонятным и удручало еще больше. Любые оправдания, утешения – долой! Ей плохо, она самый несчастный человек во вселенной!

– Дураки и негодяи, – еле сдерживая новый поток слез и ненавидя абсолютно всех мужчин, шипела Катя.

Нос покраснел и распух, губы алели, щеки, наоборот, были бледны и к тому же испачканы потекшей тушью.

«Наверное, я сейчас выгляжу ужасно», – горько подумала она и остановилась. Безобразие, нужно немедленно привести себя в порядок, предстоит «особый вечер» с Сергеем…

– Нет, – отрицательно мотнула головой Катюшка. – Да, – произнесла она, соглашаясь.

Каждое действие Егора прокручивалось в памяти, как на кинопленке, кадры прыгали, дрожали, удивляли, волновали и жгли.

«А я папе расскажу, – мстительно решила она, вытирая щеки ладонью и сдувая со лба челку. – И папа Егора убьет!»

Зажмурившись, Катюшка представила картину дуэли: Кречетов в белой рубашке и черных рейтузах в обтяжку, папа тоже в белой рубашке, но рейтузы на нем зеленые. Лес, поляна, хмурые тучи, воздух тяжелый, влажный, с запахом прелой листвы.