Путешественница

Оставив могилку Веры и проходя с матушкой по кладбищу, я увидела, что большие камни перемежаются маленькими. Неужели это…

— Да, здесь похоронены дети монахинь, — без тени смущения подтвердила мать Хильдегард.

Наверное, я так вытаращила глаза, что монахиня пожала плечами, сохраняя спокойствие и достоинство.

— Здесь нет ничего ужасного. Такое бывает, хоть и нечасто.

Подняв посох, она указала на могилы, которые были перед нами, а затем обвела и другие, очертив таким образом в воздухе подобие круга.

— Здесь покоятся сестры, благодетели больницы и те, кого они любили.

— Кто, благодетели? Или все-таки сестры?

— Сестры, конечно. Ты, олух!

Последний возглас относился к санитару, курившему трубку у стены собора. Праздность никогда не поощрялась ни матушкой, ни церковниками, поэтому лентяя ждал разнос, причем мать Хильдегард выговаривала ему на изысканном французском, каким говаривали во времена ее юности.

Я отошла в сторону и принялась озирать кладбище. Освященная земля заканчивалась у дальней стены, но небольшие таблички из камня располагались на освященной территории. Их было ровным счетом пятнадцать, каждая содержала порядковый номер, обозначенный римской цифрой, и одно имя — «Бутон». Это были могилки песиков, любимых пуделей матушки Хильдегард. При ней неотлучно находился очередной носитель этого имени, шестнадцатая собачка, которой тоже предстояло упокоиться на кладбище рядом со своими предшественниками. Этот угольно-черный кудрявый Бутон сидел и молча наблюдал, как хозяйка ругает нерадивого работника, и хлопал круглыми глазенками.

Сестры и те, кого они любили.

Когда монахиня кончила выговаривать санитару, она снова обернулась ко мне. Я увидела, как сердитое выражение ее лица меняется на приветливое, и мне показалось, что это красиво.

— Как хорошо, что ты здесь, ma chère. Пойдем-ка, я поищу то, что может тебе пригодиться в дальней дороге, — пригласила она меня.

Посох она определила на руку, а меня взяла под локоть, чтобы опираться. Ощущая тепло ее костлявых пальцев, я подумала о том, что это не я помогаю ей идти, а она мне.

Мы уже свернули в тисовую аллейку, которая вела к больнице, и я не сдержалась:

— Матушка, я надеюсь, что мой вопрос не покажется вам нетактичным, но хотелось бы знать…

— Мне восемьдесят три года, — перебила она меня и, радуясь, что угадала вопрос, продемонстрировала желтые лошадиные зубы. Поймав мой взгляд, она пояснила: — Меня столько раз об этом спрашивали. — Обернувшись в сторону кладбища, мать Хильдегард по-галльски вскинула одно плечо. — Еще рано, и очень много работы, Le Bon Dieu знает об этом. Господь добр ко мне.

Декабрь в Шотландии всегда серый и холодный, и вот в один из таких дней «Артемида» причалила к северо-западному побережью, а именно к мысу Ярости.