Путешественница

Но сейчас… сейчас я снова разрывалась между чувством и долгом, переживая за Джейми как жена и беспокоясь как врач.

Скоро я снова увижу Лаллиброх — место, откуда я уезжаю с твердым намерением никогда не возвращаться и куда я снова стремлюсь, возвращаясь домой. В третий раз Джейми встретит меня, было отчаявшийся и опять окрыленный надеждой. Я — голубь, а Лаллиброх — голубятня.

— Вот что, господин Фрэзер, вы пожалеете о моем возвращении! — бубнила я. — Только если ты не умрешь без моей помощи, Джейми.

Практическая и прикладная магия

Я была права: темнота настигла нас, прежде чем мы попали в Лаллиброх, мокрые и продрогшие. Усадьба, конечно, уже спала, света нигде не было, разве что в гостиной горело несколько окон. Собаки заворчали на нас, одна, черно-белая, даже залаяла и бросилась навстречу, но после того как Эуон-младший цыкнул на нее, она убралась, на всякий случай ткнув носом в мою ногу в стремени.

Ведомая мальчиком, я вошла в холл. Навстречу сыну выскочила Дженни. Она выглядела плохо — осунулась и почернела, но встретила Эуона радостно, хотя тут же принялась распекать его.

— Гадкий мальчишка! — напустилась она на него. — Где ты был? Мы извелись здесь. — Она быстро осмотрела сына, не поранен ли он, не случилось ли что-то плохое с ним. — Все хорошо? — уточнила Дженни.

Но с его кивком она не угомонилась.

— Хорош же ты, парень! Ничего, попомнишь мое слово — опять выдерут! Так где же ты был, чертенок?

Меня вовсе не было видно за Эуоном, и я находилась в выгодном положении, поскольку он отдувался за нас обоих. Бедняга совсем вымок, а здесь еще приходилось выслушивать материнские упреки. Он ничего не сказал, а дернул плечом в качестве ответа Дженни и отошел так, чтобы было видно меня, теперь предоставив мне разбираться с матерью.

Дженни никак не ожидала увидеть меня снова. На секунду мне показалось, что она удивилась даже больше, чем когда я вернулась «из Франции». Ее голубые глаза, округлившись, перестали быть раскосыми. Она молчала, но не отрывала взгляда от моего лица, а когда посмотрела на Эуона, сказала ему:

— Ты — кукушонок. Ты — огромный тощий кукушонок в чужом гнезде. Бог весть, кто твоя настоящая мать, но кормлю тебя я. — Дженни оценила его поступок своеобразно, говоря почти спокойно. Констатировав это, она умолкла.

Ее сын залился краской, уставился взглядом в пол и дергал непослушные мокрые волосы, липшие к лицу.

— Мама, это… я… — изучал он свои сапоги. — Нельзя было…

— Все, прекрати! Не хочу слышать глупых оправданий, — теперь Дженни не хотела слушать малыша, совсем как я недавно. — Ступай к себе, с утра поговоришь с отцом.

Не нужно было долго думать, что будет ждать Эуона утром.