Путешественница

— Дяди Джейми? — удивленно переспросил он. Тут бедняга увидел дядюшкины руки, сжимавшие плетку. — Ты… выпорешь меня?

Джейми фыркнул, собираясь с духом.

— Да. Мне придется так поступить, — честно признался он. — И еще — я прошу простить меня.

— Простить? — Эуон вконец смешался: вначале дядя собирается выпороть его, потом просит прощения… что все это значит? Это впервые кто-то из взрослых так тянет с наказанием. — Что ты, дядюшка, в чем твоя вина?

Джейми прислонил свой зад к калитке.

— Во многом, малыш. Не стоило тащить тебя в Эдинбург. Я зря не отослал тебя, как только ты приехал, очень зря. Если бы я не рассказывал тебе всякое заманчивое, ты бы никогда не убежал из дому. И не произошло бы ничего из того, что произошло. Мне следовало быть более осторожным, более… благоразумным, что ли. Не говоря уж о том, что мы побывали в тобой в передрягах. Как знать, чем бы могло это кончиться для тебя? Словом, я так же виноват перед твоими родителями, как и ты. Мы оба виноваты. Так что я прошу у тебя прощения за свое неподобающее поведение.

— А!.. — Эуон ошарашенно смотрел на дядю на протяжении этой тирады, а теперь, когда нужно было как-то реагировать, не нашел что сказать. — Да, дядя… ну… ясно же, прощаю, — хмыкнул он.

— Спасибо, мой мальчик.

Мужчины, большой и маленький, умолкли. Эуон помялся и выдохнул:

— Думаю, пора тебе приступать, дядя.

— И я так думаю, — ни одному из них вовсе не хотелось приступать ни к чему подобному, но нужно было держать слово — на то они и были мужчинами. Зрители в лице Эуона-старшего — он издавал какие-то звуки, то ли забавляясь моментом, то ли осуждая дипломатичность Джейми, — ждали.

Эуон-младший покорно стал лицом у калитки. Джейми встал позади него.

Сгустившиеся сумерки не давали возможности увидеть героев спектакля, зато мы слышали, как те переговариваются. Дядюшка мялся, поигрывая плеткой, словно не зная, как применить ее.

— Обыкновенно по десяти, — пришел на помощь Эуон-младший. Он снял верхнюю одежду и держался за ремень брюк. — Очень плохо — это двенадцать ударов. Ну а когда совсем никуда не годится, тогда все пятнадцать.

— Так что же, парень, сколько на этот раз?

— Дядюшка, уж если сечешь ты… Тогда «никуда не годится». Но давай будем считать, что «очень плохо». Двенадцать, — подытожил парень.

Его отец снова издал звук, в котором скорее преобладала гордость за сына.

— Честно, что ни говори.

— Что ж… — Джейми приготовился огреть племянника, наградив его первым ударом из означенных двенадцати, но наказанный вмешался:

— Нет, дядя. Еще не все, дай время подготовиться.

Джейми, измученный важностью задачи и затянувшимся ее выполнением, не ожидал этого.

— Смотри — я ведь еще не спустил штаны.