Путешественница

— Хорошо, что ты его защищаешь, Джейми, — прибавил Эуон. — Да только надо бы послушать, что скажет сам парень, коли он расскажет и коли ты не перечишь. Куда он пошел?

Губы Джейми дернулись, но ответ был дипломатичным:

— Насколько я помню, он собирался вымыться и причесаться, прежде чем прийти сюда. Стало быть, он в судомоечной.

Джейми тронул рукой мою ногу, предупреждая, чтобы я молчала. Поскольку он ничего не сказал о том, что нас встретила Джанет, это значило, что девушка сама сбежала, чтобы… чтобы увидеть меня и посмотреть на Эуона. Значит, никому не следовало знать об этом.

Движением век я дала знать, что соглашаюсь с его предложением. Упоминание о поведении Джанет могло только подлить масла в огонь.

Эуон пошел на поиски сына. По стуку его деревянной ноги было ясно, что он направился в мойку. И правда, через несколько минут он вернулся, сопровождаемый сыном.

Отпрыск Мюрреев, блудный сын Эуон изрядно постарался и теперь выглядел хоть куда. С помощью мыла, горячей воды и бритвы он преобразился: впалые щеки горели от того, что были выскоблены бритвой, голова была вымыта, и с волос текло на воротник, плащ был вытрушен, рубашка была застегнута на все пуговицы. Чистые волосы он зачесал очень гладко, поэтому половина головы юнца блестела, а вторая оставалась опаленной. Были и дискредитирующие обстоятельства, как то: дыры на штанах, отсутствие шарфа. В целом Эуон производил впечатление приговоренного к расстрелу, настолько понурым он был.

— Мама… — прошептал он, явившись на глаза матери. Голова его бессильно поникла.

— Эуон, сынок… — проговорила она ласково. Сын не ожидал такой нежности.

Дженни ободряюще улыбнулась ему, когда он поднял на нее глаза.

— Как хорошо, что ты дома.

Юноша просиял, будто его помиловали, отменив казнь и заменив ее каким-то более легким наказанием. Но стоило ему встретиться глазами с отцом, как он снова уставился в пол.

Эуон-старший недовольно хмыкнул. Я не узнавала его, таким торжественным и суровым он был сейчас, больше смахивая на пастора Кэмпбелла, чем на добродушного Эуона Мюррея.

— Ну что же, сынок, говори, если ты хочешь что-то рассказать.

— Я… Мне… — Бедняга вконец стушевался и не смог кончить фразы. Вторая попытка обвиняемого взять слово была не лучше первой: — Э-э… мне нечего сказать.

— Ну-ка, смотри мне в глаза! — прекратил его мучения отец.

Эуон-младший, хотя и поднял глаза от пола, так интересовавшего его, недолго смотрел на отца, поминутно кося в сторону.

— Знаешь ли ты, как жила мать все это время? Не знаешь? Конечно, где тебе знать? — напустился отец. — Ты ведь смылся, не говоря ни слова. Что нам было думать? Съели ли тебя волки? Убили ли разбойники? Три дня прошло, пока мы получили письмо.