Анжелика. Путь в Версаль

– Сколько ему было, когда ты его оставила?

– Двадцать месяцев, чуть меньше двух лет.

– Плохой возраст, чтобы научиться страдать, – задумчиво сказал Большой Матье. – Лучше бы это случилось раньше, сразу после рождения. Или позже. Нельзя, чтобы жизнь с такой жестокостью набрасывалась на малышей, едва они на нее глянут.

Анжелика подняла на него блестящие от слез глаза. Она поражалась, как это грубое громогласное животное могло понимать такие тонкие вещи.

– Пропишите что-нибудь! – умоляла она.

Лекарь свернул бумажный кулек, насыпал в него измельченные травы и рекомендовал ежедневно давать ребенку пить отвар из них.

– Это укрепит его нервы.

Но, обычно столь многословный на предмет достоинств своих снадобий, на сей раз он воздержался от хвастовства.

– Главное, что ему надо, – это чтобы он больше никогда не знал ни холода, ни голода, ни страха, чтобы не чувствовал себя покинутым, чтобы его окружали одни и те же лица… В моих склянках нет того лекарства, которое ему необходимо, – счастья. Поняла меня, девушка?

Анжелика утвердительно кивнула. Она была потрясена и взволнована. С ней никогда не говорили так о ее детях. В том мире, где она жила прежде, это было не принято. Но простые люди, видимо, кое в чем разбираются лучше…

На возвышение взобрался пациент с перевязанной платком распухшей щекой, и грянул оркестр. Большой Матье вытолкал женщин наружу, дружески хлопнув каждую по спине.

– Постарайтесь, чтобы он улыбался! – крикнул он им вдогонку, хватаясь за щипцы.

С этого дня в Нельской башне все исхитрялись, чтобы вызвать улыбку Флоримона. Папаша Юрлюро и мамаша Юрлюрет, не жалея своих скрюченных ног, плясали для него. Сухарь давал ему поиграть свои ракушки. С Нового моста ему приносили апельсины, пирожные, бумажные мельнички. Маленький овернец показал ему своего сурка, а один скоморох с Сен-Жерменской ярмарки пришел с восьмью крысами, которые под скрипку сплясали менуэт.

Честь совершения чуда выпала Тибо Музыканту. Однажды старик принялся наигрывать «Зеленую мельницу». Анжелика, державшая Флоримона на коленях, почувствовала, как он вздрогнул. Мальчик поднял на нее глаза. Его ротик приоткрылся, обнажая мелкие, как зернышки риса, зубки, и тихим глухим голосом, исходящим откуда-то изнутри, Флоримон сказал:

Наступил сентябрь, холодный и дождливый.

– Скоро зима, – стонал Сухарь и жался к огню, дрожа под своими лохмотьями.

Сырые дрова шипели в очаге. На этот раз буржуа и богатые торговцы не стали дожидаться Дня Всех Святых, чтобы достать из сундуков теплую одежду и чтобы пустить себе кровь согласно правилам гигиены, требующим ложиться под скальпель хирурга четыре раза в год, перед сменой сезона.

Но и богатым и нищим было чем заняться, вместо того чтобы беседовать о погоде.