Путь серебра

– Ты больше не считаешь меня ядовитой змеей? – совсем тихо спросила Брюнхильд, не взглянув на него, но зная, что он услышит и поймет.

– Я в те дни ошибался, – ответил Амунд, и она покосилась на него, изумленная такой прямотой. – Я думал, твоя ловкость и хитрость твоего отца отняли у меня победу, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд ее широко раскрытых глаз. – Но оказалось, что вы обхитрили сами себя, а мне даровали благо. Ты поднесла мне священный напиток – два дня я был болен, но это небольшая цена за спасение жизни. Ты дала мне возможность уцелеть. Я готов по доброй воле вернуть вам часть удачи, которую ты тогда передала мне невольно.

– Как? – Брюнхильд повернула к нему голову."

"Ее задели его слова о том, что они перехитрили сами себя, но в этом он был прав. Он не винил ее в смерти брата, а лишь благодарил за спасение его собственной жизни. Это были две стороны того же клинка, но думать о себе как о спасительнице Амунда было куда приятнее, чем как о погубительнице брата.

Сверху слетел бурый дубовый лист, сорванный ветром, и упал прямо в чашу. У Брюнхильд мелькнула мысль: взять этот лист и тайком сохранить на память, но Амунд ее опередил – вынул лист и сунул к себе за пазуху. И не успела Брюнхильд пожалеть об этом, как ее пронзило понимание: Амунд тоже хочет иметь поминок об этом чудном дне…

Но следующие его слова даже это вытеснили из мыслей.

– Я предлагаю тебе всегда держать чашу, когда мне приведется приносить жертвы, по праву госпожи моей земли, – тихо сказал он, слегка наклонившись к ней. – Боги показали, что твои руки приносят мне удачу, а я умею ее удержать. Ты не уронишь себя, если станешь хозяйкой моего дома.

– О-о-о… – При всей своей бойкости Брюнхильд растерялась.

По глазам Амунда она с первого мгновения видела, что он восхищается ею. Но не ждала, что он решится повторить свое сватовство – при первом же случае, когда сумеет подойти к ней близко, после трех лет разлуки! Сперва ей сказала об этом чаша с орлом, а теперь – он сам.

– Не думаю, что мой отец на это согласится… теперь еще меньше, чем ранее, – прошептала она. – Ведь люди говорят…

– Что? Что у меня хвост в портах и медвежьи лапы в башмаках?

– Да нет же! – Брюнхильд прикусила губу, чтобы не засмеяться. – Если бы так! Такие наветы опровергнуть ничего не стоит…

– Ты сможешь убедиться, что я человек, сразу, как пожелаешь.

Брюнхильд еще сильнее закусила губу – она вполне поняла дерзость и в то же время доверительность этого предложения.

– Есть поклепы похуже, – торопливо зашептала она, видя, что отроки уносят котлы и вот-вот их беседа прервется. – Тебя винят в смерти моего брата. Что-де перевет держал с хазарами…[31]

– Перевет? – Амунд глухо хохотнул. – Вот как?

– Так говорят кияне. – Брюнхильд не видела тут ничего смешного.