Эркюль Пуаро

Вот если он побывал в аварии или ему приходилось видеть, как в нее попадали другие, он, конечно, будет держаться противоположной точки зрения.

Пытаясь улыбнуться сквозь слезы, Жаклин спросила:

– Вы стараетесь успокоить меня, мосье Пуаро?"

"– Bon Dieu знает, что я стараюсь сделать! Не надо было вам ехать в это путешествие.

– Я сама жалею, что поехала. Все было так страшно. Но... скоро все кончится.

– Mais oui – mais oui.

– Саймона положат в больницу, наладят за ним уход – и все будет замечательно.

– Вы рассуждаете как ребенок: «И стали они жить-поживать...»

Она густо покраснела.

– Поверьте, мосье Пуаро, я не имела в виду...

– «Об этом не время думать». А вы не слышите лицемерия в этих словах? Ведь в вас частица романской крови, мадемуазель. Вы примете действительность и без прикрас. Le roi est mort – vive le roi![127] Солнце зашло – и вышла луна. Ведь так?

– Вы заблуждаетесь. Просто он жалеет меня, страшно жалеет, потому что знает, каково мне жить с мыслью, что я причинила ему столько зла.

Он взглянул на нее насмешливо – и с каким-то еще чувством.

Чуть слышно он бормотал себе под нос:

La vie est vaine:Un peu d'amour,Un peu de haine...Et puis – bonjour!La vie est brève;Un peu d'espoir,Un peu de rêve...Et puis – bonsoir![128]Он вернулся на палубу. Там уже вышагивал полковник Рейс, сразу его окликнувший:

– Пуаро! Отлично. Вы-то мне и нужны. У меня появилась одна мысль.

Взяв Пуаро под руку, он увлек его за собой.

– Дойл обронил слова, на которые я тогда не обратил внимания – что-то насчет телеграммы.

– Tiens, c'est vrai[129].

– Может, там пусто, но не бросать же на полпути. Ведь – два убийства, дружище, а мы все еще бродим впотьмах.

Пуаро замотал головой:

– Не впотьмах. Уже светло.

Рейс заинтересованно взглянул на него:

– Есть какое-нибудь соображение?

– Уже не соображение: уверенность.

– С какого же времени?

– Со смерти горничной, Луизы Бурже.

– Ни черта не понимаю!

– Между тем все ясно, мой друг, – совершенно ясно. Но какие трудности, шероховатости, осложнения! Над такими людьми, как Линнет Дойл, со всех сторон схлестываются ненависть и зависть, злоба и алчность. Словно туча мух – и гудят, гудят...

– Но вы думаете, что знаете? – Собеседник смотрел на него с любопытством. – Без уверенности вы не скажете. А я, честно говоря, ничего впереди не вижу. Какие-то подозрения, конечно, есть...

Пуаро встал и выразительно сжал руку Рейса.

– Вы великий человек, mon colonel[130]... Вы не говорите мне: «Скажите, о чем вы сейчас думаете?» Вы знаете, что, если бы я мог сказать, я бы сказал это. Но еще многое надо прояснить. Поразмыслите, однако, в направлении, которое я укажу. Там кое-что есть... Есть заявление мадемуазель де Бельфор о том, что кто-то подслушивал наш с нею ночной разговор в Асуане. Есть заявление мосье Тима Аллертона относительно того, что он слышал и что делал в злосчастную ночь.