Птицы небесные. 1-2 части

Если неугомонное сердце хотя бы минуту пребудет в покое от тревожащих и возмущающих его мыслей, оно не может не уловить отблеск сияния славы Твоей, Господи, а уловив его, не может не устремиться к Твоей благодати и в ней уподобиться Тебе, Святый Боже, — Твоей святости, Святый Крепкий, — Твоей крепости, Святый Безсмертный, — Твоему безсмертию. Глас Божий, пробуждающий душу человеческую из духовного усыпления, всегда приходит к ней отрезвляющим глаголом Небес: «Покайся!» А душа ничем не может ответить Богу, кроме слов, идущих из самой ее глубины: «Господи, помилуй!»

Из умиляющего пения церковных певчих в моей памяти осталось это часто повторяемое и щемящее душу трогательное прошение, а из давних советов бабушки, доверительно сообщавшей мне свои молитвенные познания, я запомнил, что у этой молитвы есть удивительная сила, сродни заклинанию. Когда это пришло на ум, мне показалось, что в моей душе блеснул лучик надежды. Я сразу же принял твердое решение ухватиться за одну эту молитву и никогда не оставлять ее, чего бы мне это ни стоило. Когда я мысленно произносил: «Господи, помилуй», мне становилось легче, но как только я рассеивался, разрушительные помыслы сильной тоски и уныния вновь начинали овладевать мною. Мне казалось, что в Церкви я вряд ли смогу найти ответ на свои вопросы, а глубоко верующие люди пока еще не встретились в моей жизни, хотя кто-то из случайных знакомых говорил мне, что где-то под Минводами живет великий святой. Это сообщение тогда лишь удивило меня тем, что есть еще святые люди, но не приблизило ни на шаг к выбору собственного пути."

"Покаяние, как ревность души к полному изменению, тоже не было известно моей душе, хотя желание отстать от греха начало все более в ней утверждаться. Молитва казалась спасительным заклинанием, а смысл молитвы, в которую я вкладывал все свое сердце, пришедшее к пределу отчаяния, состоял примерно в следующем: «Господи, Исцелитель души моей, Святыня моя безмятежная, в Которой нет никакого зла, изгони из меня дурные и скверные страсти, убивающие мою душу, и вложи в нее светлую и чистую любовь к Тебе! Ибо лишь такой любви жаждет мое сердце и лишь ею хочет жить каждое мгновение!» Так началась долгая и изнурительная битва со своим злом, которому я допустил укорениться в себе и которое не желало оставить плененную им душу.

Значительно позднее, с накоплением жизненного опыта, когда разумение мое немного прояснилось, пришло понимание, что всякие мирские желания неизбежно приводят к страстям и привязанностям, а пределом страстей и привязанностей является полное разрушение души, сердца и ума.