Птичий путь

Несчастная Дара в холле, должно быть, умирала от переживания и волнений, серые призраки, осмелев, уже высовывались на освещенные места, их стриженые или вовсе бритые головы иногда поблескивали на склоне берега, у лестницы. Охрана, по сути, взяла темный, без единого огонька в окнах, музей и причал в живое кольцо, и было не совсем понятно, чего так опасается китайский генсек – если, конечно, это был он, – террористов или чего-нибудь еще. В какой-то момент люди исчезли с палубы, а сама яхта отдрейфовала вниз по течению до конца парка, и возникло чувство, что она сейчас возьмет с места скорость и уйдет.

И в самом деле, ее двигатель оживился, на носу включили прожектор и началось поспешное причаливание. В этот миг над головой что-то неярко зарделось, и, выглянув, Сколот узрел сначала атлета, освещенного со спины, и только потом окна Стратига. Свет показался странным, отраженным, не электрическим – будто камин затопили или зажгли красноватый фонарь. Сколот хотел уже выбраться на карниз, к ногам каменного изваяния, однако в это время с яхты спустились два с виду совершенно одинаковых человека и довольно бодрым шагом устремились вверх. Однако его сейчас больше притягивало рдеющее окно жилища Стратига, и он особенно не присматривался, кто на лестнице.

Сколот знал: обида – удел изгоев, чувство недостойное и низменное, даже подлое, ибо сеет вражду и нелюбовь, предательство и неверие, однако все равно ощутил на губах ее горьковатый привкус. Третью неделю он обивал порог музея, дабы встретиться с вершителем судеб, и Дары ему упорно морочили голову, а тут на́ тебе, из Поднебесной примчался…

Если только был в Поднебесной! А то, может, с удочкой сидел на берегу и похихикивал, глядя, как лишенец рыщет по парку."

"Он сплюнул эту горечь, облизал пересохшие губы – не помогло. Тогда, почти не таясь, он перевернулся на спину, взялся за край карниза и, совершив подъем переворотом, оказался у ног атлета. Каменный сосед был выше, однако стоял, полуприсев на согнутую ногу, поэтому Сколот встал ему на колено, ухватился за вытянутую руку и сначала сел верхом на шею, после чего встал на плечи. И было наплевать, заметили его внизу или нет.

Опираясь на железный слив подоконника, Сколот перенес ногу на голову атлета и чуть не сверзился. Почудилось, сломал каменную шею, но оказалось, таджики даже помет с головы не смели – опылили его с краскопульта, как и старые птичьи гнезда под картушем, отчего воин стал будто с волосами. А на самом деле был лысый. Прическа осы́палась на плиты парадного крыльца, но Сколот на это не обратил внимания, поскольку наконец-то удалось заглянуть в окно.

Стратиг стоял возле камина спиной к окнам и смотрел в огонь.