Сыч – птица ночная

Вспомнил вдруг своего боевого брата Лося — тот тоже уменьшал подсветку сетки до максимума, чтобы обеспечить четкий обзор сектора стрельбы (яркая подсветка слегка слепит стрелка, ретуширует контуры цели, порой позволяет целиться лишь по силуэту). Да, оружие Лося всегда было чуточку нестандартным, — и вообще он сам был нестандартным — никто из моих знакомых не мог стрелять так, как он. Вспомнил о боевом брате, и опять теплое чувство ностальгической грусти захлестнуло мою легко ранимую душу. А ведь я его всегда недолюбливал: казался он мне похожим на бездушного робота смерти, который получал профессиональное удовлетворение от умерщвления себе подобных! Нет, я действительно становлюсь с возрастом сентиментальным — если повезет прожить еще лет пять, наверняка превращусь в этакого меланхолического плаксу и буду заливаться слезами по малейшему поводу и без оного!"

"В 20.35 я уже сидел в окопе, в верхней точке перешейка, и наблюдал, как «Нива» смертельно обиженного Поликарпыча с привязанными сзади двумя здоровенными ольховыми вениками медленно удаляется в сторону Стародубовска. Я только что в категоричной форме отказался использовать напарника как дополнительное огневое средство и отправил его подальше — чтобы стоял в километре от развилки и ждал сигнала. А Поликарпычу почему-то втемяшилось в голову, что сегодня вечером ему непременно нужно повоевать, и все мои попытки объяснить, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, успеха не имели. Аргументы были железные: два ствола лучше, чем один. Я спорить не стал — не расположен был к дискуссиям, а просто скомандовал: марш отсюда, и всех делов. Не хотелось подвергать риску хорошего человека, который хотя и был отличником боевой и политической подготовки в свое время, но ни разу не принимал участие в спецоперации и не видел, как на его глазах умирают люди, сраженные пулей, выпущенной из его оружия…

Падал пушистый снег. Стояла мертвая тишина — ни одного дуновения ветерка, никакого постороннего звука, словно все окрест в одночасье вымерло от какой-то неведомой болезни и я остался один на этом свете. Белый саван покрывал все видимое пространство вокруг, подсвечивая не укрытые снегом предметы и детали ландшафта: отдельно торчавшие черной соломкой деревья, упругие кусты, не желавшие держать непривычный груз холодной ваты и стряхивавшие его на землю. Я присел в свой окоп, накрылся сверху крышкой и, согревшись в теплой куртке, задремал, ежеминутно вздрагивая от редких снежинок, залетавших через щель и падавших на мое лицо.

И приснилась мне женщина. Я без малого месяц не общался с феминами и за суетой ратного труда как-то позабыл, что есть любовь на этом свете.