Воющие псы одиночества

Она никому ничего не могла рассказать, она просто легла в постель и проболела до сентября, до начала занятий в институте. Родители приглашали к ней самых лучших врачей, но никто так ничего и не понял и диагноз не поставил. Слово «депрессия» во второй половине шестидесятых было еще не в ходу, а общесоматические заболевания с состоянием нервной системы и психики никак не связывались.

Осенью родители велели Элле съездить в музыкальный магазин на Неглинной, купить Андрюше папку для нот: его отдали в музыкальную школу. Едва миновав Большой театр и свернув в сторону Неглинной, Элла вспомнила смешную песенку про «Неглинку и Манеж», и расплакалась прямо на улице. Ей теперь все время было больно. Купить папку она так и не смогла, она просто не дошла до магазина. Дома наврала, что ей стало плохо в метро, она отсиделась в вестибюле и вернулась, не рискнула ехать дальше. Родители, с учетом недавней такой непонятной и длительной болезни, поверили, пожалели, уложили в постель, принесли горячего сладкого чаю и вазу с фруктами - яблоки, груши и гроздь бананов. Бананы в то время были большой редкостью, и Николай Михайлович, которому эти бананы подарил коллега, вернувшийся накануне из загранкомандировки, искренне радовался, что может побаловать детей экзотическим фруктом. Элла увидела зеленовато-золотистые плоды и забилась в истерике, закончившейся судорогами и рвотой. «Фонари свисают - ешь, не хочу, как бананы в Сомали…»"

"Она не винила Назара, не считала, что он поступил плохо, потому что помнила его слова: «никто никому ничего не должен». Да, ей хотелось бы, чтобы он позвонил, пришел, чтобы искал встречи с ней, чтобы между ними установились долгие и прочные отношения. Но он ей этого не должен. С этим было трудно смириться, но за длинные летние дни, проведенные у окна, Элла столько раз воспроизводила в памяти их встречу, каждое сказанное слово, каждый жест, каждую пропетую вместе ноту, что постепенно свыклась с теми идеями, которые он пытался ей внушить. Она признавалась себе, что поняла далеко не все, и далеко не со всем она согласна, и даже то, что никто никому ничего не должен, кажется ей сомнительным и спорным. Но Назар думает именно так, и с этим ничего нельзя поделать.

Постепенно она успокоилась. На Неглинке, бывать перестала, но от Манежа деваться было некуда, Институт стран Азии и Африки находился в аккурат напротив него, на проспекте Маркса, рядом с юридическим факультетом и Первым медицинским институтом. К Манежу Элла притерпелась, Неглинку избегала, бананы не ела.

Через год ей показалось, что все прошло.