Воющие псы одиночества

Сперва Але было не по себе, она даже перекреститься не смогла - не умела, привычки не было, просто стояла и думала о своем, изредка поглядывая на подругу - как она? Не плачет ли? Не нужно ли вывести ее, успокоить, накапать валокордина, который Элеонора Николаевна предусмотрительно захватила с собой вместе с реланиумом и какими-то спазмолитиками. В какой-то момент ей показалось, что Инна сейчас упадет в обморок: та сильно побледнела и покачнулась, и Аля подхватила ее под руку и прижала к себе. В храме было душно, и подруге могло стать плохо не от сердечной боли, а от недостатка кислорода. Но Инна устояла на ногах, только глубоко вздохнула и отерла лоб ладонью. Когда вышли на воздух, Инна отдышалась и вместе с хором неуверенно подпевала: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробе живот даровав».

- Вот видишь, - прошептала она Элеоноре, прикрывая рукой от ветра пламя тоненькой церковной свечи, - так и говорится: тем, кто умер, он даровал жизнь. Как ты думаешь, это правда?

Элеонора Николаевна никак не думала, она была очень далека от религии, но в утешение подруге ответила:

- Давай будем надеяться, что правда.

Они обошли вместе с Крестным ходом вокруг храма и снова вошли внутрь, чтобы простоять уже до окончания службы.

- Знаешь, Эленька, а мне полегче стало, - сказала Шустова, когда они прощались во дворе перед тем, как разойтись. - Правильно я сделала, что пошла. И тебе спасибо огромное за то, что ты была со мной. Мне в какой-то момент даже показалось, что Танечка со мной рядом шла вокруг церкви и пела, тихонечко так, тоненько. У нее голосок такой высокий был…"

"Она зарыдала так горестно, так горько, что у Элеоноры тоже слезы навернулись на глаза. Инна все не успокаивалась, рыдания становились громче и уже перешли в истерику, на них оглядывались немногочисленные жильцы стоящих вокруг двора домов, возвращающиеся со службы. Аля нащупала в кармане упаковку реланиума, выдавила две таблетки и буквально силой засунула подруге в рот. Усадила на скамейку и просидела с ней еще добрых минут сорок, пока та окончательно не успокоилась.

На следующий год Шустова снова предложила вместе пойти на Пасхальную службу. И хотя с гибели Тани прошло уже больше года и Инна стала заметно спокойнее, Элеонора Николаевна не рискнула, помня о той истерике, оставлять ее одну. Надела длинную юбку, покрыла голову шелковым длинным шарфом и пошла в храм. И в этом году пошла. А как откажешься? Какая-никакая, а традиция, да и голос у Инны, когда та звонила и приглашала пойти вместе, был таким испуганным, робким, словно ее собирались одну отправлять на муку мученическую.

Встретиться договорились во дворе без десяти одиннадцать, до церкви совсем близко, минут пять пешком.