Дань псам. Том 1

Навязывали мир, прекращали глупые междоусобицы и восстания племен. Открывали торговцам дороги, где можно не опасаться бандитов. Деньги текли, как кровь по жилам, вот что дали эти дороги и добытый нами мир. И при всем при том, он ждал.

– Да здравствует цивилизация, – сказала Самар Дэв. – Словно маяк в беспросветной пустыне.

– С холодной улыбкой, – продолжал Путник, словно не слыша, – он ждет. Там, где сходятся все дороги, где кончаются все пути. Он ждет.

Дюжину ударов сердца оба молчали.

На севере что-то горело, пронзая небо оранжевыми языками пламени, подсвечивая снизу клубящиеся тучи черного дыма. Словно маяк…

– Что там горит? – спросил Путник.

Самар Дэв снова плюнула. Она никак не могла избавиться от гадкого привкуса во рту.

– Карса Орлонг, – ответила она. – Горит Карса Орлонг, Путник. Как всегда.

– Я не понимаю.

– Это погребальный костер, – сказала она. – И Карса не горюет. Скатанди больше нет.

– Когда ты говоришь о Карсе Орлонге, – признался Путник, – ты пугаешь меня.

Она кивнула в ответ – он, возможно, даже не заметил. Человек рядом с ней был честен. И во многом честен, как Карса Орлонг.

А утром эти двое встретятся."

"Самар Дэв вполне понимала страхи Путника.

Глава девятая

Быки шагают по одиночкеСами с собой,Жаркою шкурой они укрыты,Вечно в поту,Гордо несут себя к своей цели.Топот, как гром,Расступись перед клинком обнаженным.Сердце пронзитДеве неопытной, неосторожной.Ей не уйти,Нету вины в глазах покрасневших,Гордость одна.И жарко плещет плодовитое семя,Божья роса,Расступись перед храбрыми словесами,Сбился танцор,Ритма не слышит сквозь гром барабанов.«Самцы на выгуле» СеглораОжидание – это стародавнее проклятие человечества. Для кого-то слова раскрываются, как цветок, а для кого-то – наоборот, каждое слово сжимается все сильнее, уменьшается, пока самый его смысл не исчезает в ловких пальцах. Поэты и сказители разрываются между двумя этими крайностями, либо взрываясь цветистым велеречием, либо уходя в сухое немногословие.

Как в искусстве, так и в жизни. Вот за своим домом стоит человек без пальцев. Глаза у него заспанные, хотя сон не приносит ему ни отдыха, ни облегчения от тягот мира. Ничего не выражающим, а возможно, и невидящим взглядом он смотрит на жену, которая, сгорбившись, творит какую-то странную композицию в огороде.

Этот человек немногословен. Жизнь вообще страшно коротка. Причина скудости речи, однако, не в недостатке ума. Напротив, ум его отточен до предела. Нет, для него экономия в словах – и в разговорах с другими, и с самим собой – это добродетель, символ мужественности. Лаконичность стала навязчивой одержимостью, и в нескончаемом стремлении избавиться от всего лишнего он убрал из своей речи всякий намек на чувства и сочувствие.