По прозвищу Святой. Книга первая

Пасека размещалась на расчищенной от леса поляне, огороженной тыном. Не слишком большая — ульев на двадцать пять. Для жилья — крепкая бревенчатая изба, крытая дранкой. Сарай, омшаник, погреб.

Петро остановил машину в сторонке, метрах в сорока от пасеки.

— Пчёлы не любят бензина, — пояснил. — И вообще… Давай, сначала мы вдвоём сходим, остальные пусть здесь побудут.

— Пусть, — согласился Максим.

Они вышли из полуторки. Максим поднялся в автобус, отдал нужные распоряжения. Подумал, не прихватить ли оружие и решил, что не нужно, — он не чувствовал опасности.

Вуйко Аким сидел на крыльце и курил самокрутку. Был он в тёмно-серой холщёвой рубахе-косоворотке, таких же штанах и галошах на босу ногу. В распахнутом вороте рубахи виднелась жилистая загорелая шея. Худой, подтянутый, седой. Только кое-где пробиваются тёмно-русые пряди. Усы и недлинная клочковатая борода совсем седые, кончики усов пожелтели от никотина. Взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз из-под нависших бровей внимательный, трезвый, ясный. При виде гостей не поднялся, продолжал сидеть, покуривая. Молчал.

— Здорово, вуйко Аким, — поздоровался шофёр. — Это я, Петро.

— Да бачу, шо не хрен с бугра, — усмехнулся Аким. Рот у него был чуть скошен справа налево. — Давно тэбэ не було. Кто это с тобой?

Максим уже несколько секунд был в сверхрежиме и рассматривал пасечника.

Старался его почувствовать. Не в мысли проникнуть, нет, люди не умеют читать мысли, только угадывать иногда. Почувствовать. Настроение. Намерения. Отношение.

Самое главное, есть ли страх. Чужой страх всегда можно почувствовать. Иногда даже кажется, что у страха есть запах. Хотя почему — кажется? Есть запах. Собаки, например, его чуют сразу. А люди в сверхрежиме просто чувствуют. Иногда и без сверхрежима, если страх сильный. Но каким бы ни был страх — сильным или слабым, и чем бы ни был он вызван, это всегда свидетельствует только об одном: его носителю не стоит доверять свою жизнь. Страх возьмёт своё, и человек подведёт. Отступит, не прикроет, предаст.

У пасечника Акима страха не было. Ни тени.

Максим вышел из сверхрежима.

— Меня зовут Николай, — сказал он. — Николай Свят.

— Николай, значит, — сказал Аким и поднялся. — Микола. Шо ж, Микола так Микола. Головне, шоб людина була добра. А кто там у вас ще? Кличте сюда.

Через пятнадцать минут все сидели на лавках за дощатым столом, крепко врытым посреди двора. На столе расположились глиняные миски с мёдом, глиняные же чашки, кувшин и блюдо. В кувшине — молоко. На блюде — нарезанная ломтями краюха ржаного хлеба.

Дети — обе девочки и мальчик макали хлеб в мёд и уплетали угощение за обе щёки, запивая молоком. Взрослые были сдержанней, но не отказался никто. Даже Максим.

— Самогонку не предлагаю, — сказал Аким. — Чай, не свято [2].