Провинциальная история

Матвей Фролович дергал кончиком носа, который побелел то ли от беспокойства, то ли от гнева.

— А… — Ежи заглянул и под кровать, что возвышалась на резных ножках. И балдахин имелся бархатный, с золотым шнуром. — Кто тут прибирается?

— Так… — Матвей Фролович задумался ненамного, но после крикнул. — Ганька!

И тотчас, будто из-под земли, возникла сухонькая благообразного вида старушка.

— Кто тут прибирается? — спросил купец уже тише.

— Так… Апрашка с Гулёнкою.

— Позовите, — Ежи потрогал кровать. Покрывало на ней, расшитое толстой золотой нитью, казалось тяжелым. А может… нет, дарить покрывало — как-то оно… не так.

Или запястья? Или отрез полотна… хотя сомнительно, чтобы ведьма шить взялась. Почему-то именно с иглою её Ежи совершенно не представлял.

В доме довольно. И посуды такой, которую ныне и в царском дворце вряд ли сыщешь. И… и выходит, что ничего-то подарить он не способен?

Девицы глядели на Ежи с интересом, правда, старательно скрывая оный от зоркого глаза старой ключницы. Но та лишь головою качала с укоризной: мол, не об том думаете.

— Когда последний раз убирались? — спросил Ежи строго.

— Так… — высокая Апрашка косу погладила. — С утреца прямо, как и заведено.

Вторая девица кивнула.

— Мели, полы мыли, — принялась перечислять Гулёнка, которая была ниже и конопатей. Конопушки обжили щеки её, лоб и шею, покрывая кожу густо.

— Платье убрали, — добавила Апрашка. — А то чего ему валяться?

— Так… тамочки, — она указала на кровать и пожаловалась. — Засунули в глыбиню самую. Замаялась, пока выскребла! И в пылюке извозили все…

— А убирать лучше надо, — не удержалась ключница. — Тогда и пылюки не будет…

— Стоп, — Ежи потер переносицу. — Платье где?

— Несите, — велел он.

И рубахи шелковые, и летники аксамитные, один темно-синий, другой темно-зеленый, оба богатые, шитые и нитью, и мелким скатным жемчугом.

— Басечкин! — воскликнул Фрол Матвеевич, за грудь хватаясь. И от чаши, которую тотчас подали, во успокоение, отмахнулся.

— Маланечкин! — а вот Матвей Фролович отказываться не стал, осушил одним глотком и только тогда за грудь схватился. — Что деется, что…

— Где стояли, там и кинули, — хором возмутились девицы, за что и получили тычка острым кулачком.

— Поговорите тут, — пригрозила ключница. — Ишь, распустились… я вас…

— Погодите, — Ежи потер переносицу. — Кто знает платья боярышни?

— Я, — ключница глянула искоса. — Рубахи сподние из аглицкого полотна числом дюжина, рубахи красные шелковые…

Она загибала тонкие сухие пальчики.

— Хватит, — Ежи замахал руками. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь поглядел и сказал, чего из платья пропало.

Сомнительно, чтобы девицы голыми пошли. Во всяком случае, если бы вдруг и пошли — мало ли, что за дурь бродит в головах девичьих, — то всяко далеко не ушли бы.