Штрафники против гитлеровского спецназа. Операция «Черный туман»

Затянулся крепким табаком, старательно добивая слюнявое колечко, так что оно вдруг лопнуло и посыпалось вниз горящими искрами, и сказал:

– Знаю. Чего ж не знать.

– Кто?

– Да я и бегаю. Только не бегаю, а хожу. Раз в две недели. Если нет ничего срочного. Пока не было. – Фельдшер посмотрел на Воронцова в упор. – Вот такие дела, товарищ старший лейтенант.

Воронцов не ожидал такого откровения Екименкова и вначале опешил. Тот, видать, почувствовал его замешательство и покачал головой:

– Мои обстоятельства вам известны. Попробуй откажись… Между прочим, лейтенант Лозович каждый раз спрашивает о вас. Теперь я понимаю, почему. Окружение… Эх, будь она проклята, эта война! – вздохнул фельдшер.

Спустя несколько минут, когда они уже втроем шли вдоль речушки к кладям, он догнал Воронцова и сказал:

– Да вы не сомневайтесь, товарищ старший лейтенант, я ведь все понимаю. У вас семья, у меня семья… И потом это ведь вы настояли, чтобы меня зачислили в группу поиска. А для меня это означает, что сняты все подозрения, что мне теперь доверяют полностью."

"Воронцов ничего не ответил Екименкову, но посмотрел на него с благодарностью. Глаз тот не прятал.

И все же этот разговор с подчиненным оставил в душе неприятный осадок.

Екименков был хорошим солдатом. Исполнительным, добросовестным. Да и ничего отвратительного, как из человека, не вылезало из него. А ведь в разных обстоятельствах успели побывать. Зная его историю и службу в самоохране, Воронцов ни разу не напомнил ему о прошлом. Он понимал, что оно, прошлое, все еще нависает над ним несмотря на «искупление кровью», что Екименков постоянно думает об этом и что каждый шаг его, каждый поступок делается с оглядкой туда, в недавнее прошлое, когда ему пришлось носить другую форму. А теперь выходит так, что и он, Воронцов, не без прошлого, что за ним даже приставлен человек, пускай не последний негодяй, который только и ждет, когда он оступится, но все же…

Да, прав Екименков, будь она проклята…

Они перешли речушку по шатким кладям и, стараясь не оставлять следов, быстро углубились в березняк на другой стороне.

Нелюбин догнал Воронцова уже в лесу.

– Помнишь сержанта, который выходил с нами возле Зайцевой горы? Вместе с раненым лейтенантом?

– Летчик?

– Да. Летающий стрелок. На «горбатом» летал. – И Воронцов кивнул автоматом в сторону проводника, который тем временем ощупывал шестом дно протоки. – Вон он. Старший сержант Калюжный.

– Да ну! – удивился Кондратий Герасимович. – То-то, смотрю, вроде личность знакомая. Да как же он в самоохрану попал?

– В самоохране он не служил. Обычная история – вышел из лесу, прятался у местных. Ранен был. А полицай наш остался на хуторе. Заболел.

– Небось, ектыть, животом? Как замполит мой?

– Точно, животом.