Механизм пространства

Это вы не испугаетесь, а мне на такое не решиться. Я лучше на нашем соседе попробую – на дяде Бене. Он – мой крестный, а крестик всегда при мне. Дядю Бена без всякого перевоплощения изобразить легко: «Д-дверь! Опять эти сопляки стекло разбили. Goddamit! Сэр, прошу вас, следите за своим сыном!..»

Табакерка светилась.

В детстве, учась у отца, Чарльз ловил этот свет, прикрыв на миг веки. Размытое, пульсирующее пятно; иногда – снежно-белое, чаще – грязно-желтое. Солнце в сточной канаве. С годами, освоившись, он мог не закрывать глаза. Вот она, табакерка-ниточка. Верхний слой – оранжевая грязь – тонок, словно шелуха луковицы. Под ним – еще несколько, погасших, холодных. Ходила по рукам табакерочка, пачкалась, обрастала, как днище фрегата. Под мертвым – живое. Чистое свечение, отпечаток хозяина; его тепло, его пальцы.

Сегодня мистер Бейтс не поленился, сходил к началу утреннего заседания парламента. Поглядел на тех, кто съезжается в Вестминстер – языком за народные деньги трепать. Нужную личность срисовал сразу. Он и прежде видел его – третьего сына лорда Гаррет-Коллей, героя Ватерлоо, сокрушителя Наполеона; героя Питерлоо, убийцу мирных английских работяг. Но следовало освежить память, дабы личность предстала во всей ясности.

Желтый свет, тяжелое и липкое серебро; надменное лицо с крючковатым носом. Губы поджаты, в каштановых волосах – нити седины. Плечи вразлет, длинные ноги – циркулем. «Воспитывался в Итоне, потом в Анжерском военном училище, во Франции…»

Мистер Бейтс почувствовал, как напряглось тело, готовое к метаморфозе. С годами кожа-мускул обрела эластичность, стала послушной и мягкой, как перчатка из доброй лайки. Достаточно вспомнить чужой облик, сжать в руке вещь-ниточку…

За годы службы в «Друри Лейн» он редко пользовался своим даром. Помнил наказ отца – да и особой необходимости не было. На сцене такое ни к чему. Эдмунд Кин прав – актер играет, а не копирует. Чужую личину надевал в тех случаях, когда хотел скрыть свою. На рабочих митингах, где каждый второй – полицейский соглядатай. В портовых пивных, куда, случалось, забредал из любопытства. Молодого, прилично одетого парня там встретили бы плохо. Иное дело – хмурый, видавший виды детина: голос хриплый, пропитой, через слово – «Д-дверь!», дабы вслух не поминать Нечистого.

С таким и грога выпить не грех, и о жизни посудачить.

Облик дядюшки Бена стал привычней второй кожи. Ниточка-крестик на груди, морщинистое лицо с акульими клыками в три ряда – перед глазами. «Сэр! Меня ужасает наш парламент, сэр! Д-дверь, на что идут налоги?! Между прочим, джентльмен у входа – определенно шпик. Goddamit! Не намять ли ему бока?»

Настоящему дяде Бену эти шутки не причинили бы вреда. В один из своих визитов домой Чарльз проводил крестного в последний путь.