Просто Маса

Кому захочется, чтобы его уничтожили, да еще не вступая в разговоры?

Выход был только один — поменять приметы.

Некоторое время он кружил по разоренным кварталам, пока не нашел то, что нужно.

То, что нужно, стояло у фонарного столба. Косопузый дядька в очках, с дробовиком на плече. Одет в юкату, на рукаве красная тряпка, голова повязана платком, чтоб не напекло.

Бесшумно подойдя сзади, Маса вкрадчиво спросил:

— Про лысого корейского террориста с пистолетом слыхал? Это я.

Дядька подпрыгнул, обернулся, выронил ружье. Оно, впрочем, было негодное, с отломанным курком.

— Ты кто? Что сторожишь? — поинтересовался Маса.

— Я провизор из здешней аптеки... Поставлен охранять государственный флаг, террорист-сан, — дрожа, поклонился дружинник.

На фонаре действительно болтался белый лоскут, с красным кругом.

— Давай сюда повязку. И юкату. И платок. Очки тоже давай, — прибавил Маса, подумав, что с точки зрение идиота корейские террористы в очках ходить не могут.

— Теперь вы меня убьете? — проблеял раздевшийся защитник государственного флага.

— Обязан, — строго сказал Маса. — У нас, террористов, такой порядок.

Дядька зажмурился, но просить пощады не стал. Всякий японец понимает: порядок есть порядок

— ...Однако мы, корейские террористы, тоже люди, —  вздохнул Маса. — Эх, возьму грех на душу, оставлю тебя в живых.

Близорукие глаза аптекаря замигали. В них были изумление и робкая надежда.

— Но пообещай, что никому не расскажешь о нашей встрече.

— Клянусь! — завопил ограбленный. И потом долго кланялся вслед: — Спасибо вам, террорист-сан, спасибо!

Не расскажет. Потому что японец и понимает долг благодарности.

Дальше Маса шел в открытую. Надел юкату поверх костюма, бритую голову обмотал платком, нацепил очки, но главное — привязал на руку красную тряпку. Вроде не бог весть какой камуфляж, а никто чужого человека больше не останавливал. Повязка была чем-то вроде униформы, а в Японии ко всякому мундиру привыкли относиться с уважением.

За собой подобного благоговения к мундирам Маса раньше не замечал и все же чуть не прослезился, когда увидел посреди пустыря, прежде, вероятно, бывшего площадью, фигуру в черном кителе, черной фуражке, с саблей на боку. Полицейский ничего не делал. Просто стоял. Но сам его вид означал, что государство все-таки существует, что не всё в этом мире распалось. Обычный омавари, японский городовой, показался измученному Хаосом путнику мессией, несущим надежду на новое пришествие.

Ах, как добропорядочные обыватели в дореволюционной России не любили полицейских — и как затосковали по ним, когда в мире не осталось ни добра, ни порядка! В Японии-то отношение к блюстителям закона другое. Правда, и полиция другая.