Изменить нельзя простить (СИ)

— Ева, Дёмыч не спит… — голос со сна был хриплым, но Ева разобрала фразу и, взмахнув рукой, сквозь сон протянула:

— До восхода солнца он твой сын…

Да, кто-то пересмотрел мультиков накануне.

Я откинул одеяло и, стараясь не шуметь, прошёл в детскую.

Демид тянул на себя один из прутьев кроватки, а второй ручкой старался зацепить медведя из мобиля. Для полутора лет он был крайне упёртым.

В мать. Однозначно в мать.

Я наклонился к сыну и взял его на руки. Дёма обвил мою шею своими тонкими ручонками и засопел. Я включил ночник и прошёл к креслу-качалке. Сел. Стянул с комода вязаный плед и накинул на спину сына.

— Тш-ш-ш… — я погладил Дёму по спине и тихонько оттолкнулся от пола, чтобы кресло качнулось. Сын завозился и пополз по мне выше, чтобы голову положить на плечо.

С встречи Евы в холле больницы многое произошло.

Свадьбы вот не произошло!

Я поджал губы. Ну ничего, мы с Дёмычем и не на такое способны уломать, а пока…

Спи, мой мальчик. Спи.

Ева долго упиралась и вообще не собиралась жить вместе. Она же взрослая самодостаточная и бла бла бла… Но чем ближе становились роды, тем сильнее Ева менялась. Она как ручная кошка нуждалась в ласке. Терлась об меня. Говорила с животом вслух, а потом и я начал.

Я был так счастлив, когда на седьмом месяце Ева впервые осталась у меня ночевать, что не спал всю ночь, боялся, что опять сбежит. Но она не только не сбежала, но с утра ещё и расплакалась, признавшись, что очень сильно устала и, наверно, любит меня давно.

Я ее любил с первой встречи.

И говорил об этом почти каждый день, чтобы она не подумала усомниться в моих чувствах. Или в том, что я могу быть неверен.

Нет.

Оказалось, не могу. Женщины стали чём-то неинтересным и скучным. Я отмечал размер груди и задницы, но внутри ничего не шевелилось. Зато поднимался ураган при виде заспанной, домашней Евы, которая к восьмому месяцу беременности резко перестала расставлять чашки по размеру.

Она сама не заметила, как такое случилось, но я боялся спугнуть, поэтому молчал.

До сих пор.

И накануне родов она так боялась, так плакала, что я готов был сам вместо неё родить, только бы она перестала так истязать себя.

Я стоял возле неё в родовом зале и слушал сбивчивые причитания о том, что я обещал, что больше никогда не будет больно. Обещал. Но это роды, это наш ребёнок, которого в один момент положили на живот, и я смотрел на нечто маленькое, розовое, с беззубым ротиком, и понимал, что ничего на свете нет важнее, чем женщина, которая подарила любовь.

Дёма заворочался, отказываясь засыпать, и я, откинув плед, встал с кресла.

— Ты только не шуми, хорошо? — попросил я сына, входя в нашу спальню. Ева заворочалась и перевернулась на бок. Я аккуратно опустился на постель.