Прорвемся, опера!

Правая нога в гипсе — он стоял, опираясь на костыли.

Но почему я так внимательно на него смотрю? Почему он мне так знаком? Будто я видел его совсем недавно, только он выглядел иначе.

Верно, ведь видел я его буквально пару дней назад… когда умер. Вернее, увижу почти через тридцать с лишним лет. Твою мать! Это же… Ну точно, он!..

Татуировок на щуплых плечах ещё нет, наглого холодного взгляда тоже, наоборот, он растерян. Это обычный парень двадцати лет… Но я-то знал, кем он будет.

— Это вы с милиции? — с надеждой спросил он. — Не знал, куда идти. А то приду к вам в отдел, а меня выгонят, не поверят, скажут, что всё выдумал, да и нога не даёт. Так и знал, что дед влип, и что хату отберут у него. Он живой хоть?

— Рассказывай всё, — сказал я.

Киллер Федюнин, в той жизни убивший моего отца, а через много лет и меня самого, посмотрел на нас, тяжело сглотнул и прислонился к грубо оштукатуренной стене плечом. А потом начал рассказывать про деда, а я всё думал, как поступить дальше.

Глава 10

Подумать только, что вот сейчас у нас впервые вышло поговорить с Федюниным, хоть и не по душам, но очень близко к этому.

Мне всегда казалось, что этот человек — беспощадный психопат, которому человека убить, что высморкаться. Но сейчас этот тощий парень испуганно озирался, глядя то вверх, то вниз по лестнице, то выглядывал в окно, будто кто-то мог его увидеть с нами.

Хитрит и притворяется? Или ещё не вошёл во вкус?

Смотрю на него — и не вижу того покрытого татуировками обдолбанного наркомана, который тогда в меня стрелял."

"— Так что с Владимиром Григорьичем? — с беспокойством спросил Федюнин. — Он живой хоть?

— Неизвестно. Ты лучше скажи, кто… — я чуть не спросил «кто заказал тебе отца», но вовремя осёкся. — Кто приходил к деду, и что он сам говорил про это?

— Мы с Владимиром Григорьичем много разговаривали, — он закурил из пачки «Родопи» и откашлялся. Вонючий дым разнесло сквозняком от окна. — Он сидел дома, говорит, новости смотрел, и кто-то в дверь давай долбиться, ну, он открыл. Какие-то быки были, гады, — Федюнин покачал головой. — Деда побили, вывих у него здесь лечили и рёбра. Потом вытащили в машину, дальше — а дальше ничего не помнит, говорит. Очнулся уже здесь.

— Ты был в палате, когда его привезли? — уточнил я.

— Нет, я на следующий день поступил, когда мне ногу сл… когда я ногу сломал, — быстро поправился он, закашлявшись, но в этот раз только для виду.

Но я обратил на это внимание, посмотрел на гипс, потом на него. Хоть у него ещё нет столько партаков, как раньше, вернее, как будет потом, он их ещё не набил, но одну татуировку я заметил. Маленький, едва заметный карточный туз на тыльной стороне левой кисти, и выглядел он так, будто его уже пытались сводить.

— Ты разве судим? — спросил я.