Прорвемся, опера!

Выпивал, правда, Василий Иванович как не в себя, но его ценили, потому что он настоящий профи. И даже мне, после того, как я отработал в органах всю сознательную жизнь, будет теперь чему у него поучиться.

Он наблюдательный, у него хорошее воображение, которое помогает в работе. Со стороны кажется, будто он работает на «отвалите», но своё дело он знал лучше многих.

Полная противоположность Якуту, и они препирались по каждому поводу. А ещё были закадычными друзьями.

— Ты когда спал в последний раз, Пашка? — спросил Устинов у меня. — Якут тебя совсем заморил. Ну чё, Сан Саныч, — он потрепал собаку за ухом. — Как твоя жизнь собачья?

— Начальник, слушай, — прогнусавил задержанный Дружинин. — Ты это, или адвоката мне вызывай, или…

Бац! Молчавший до этого Якут хлопнул ладонью по столу. Вышло неожиданно, поэтому Дружинин вздрогнул.

— Вспомнил, — объявил Якут, — как актёра того звали, в «Спруте». Микеле Плачидо. Ты кроссворд тогда гадал, Васька, спрашивал.

Сказав это, Якут продолжил писать как ни в чём не бывало. Задержанный с испугом посмотрел на него, потом на нас просящим взглядом, думая, что капитан Филиппов свихнулся. Но у Якута свои хитрые методы.

— Держи, Пашка, — Устинов протянул мне руку. — Сёдня обещал отдать.

В ладонь мне легли три потёртые купюры и горсть монет. Я присмотрелся. Давно таких не видел. Одна совсем истрёпанная, в 10 000 рублей, почти не отличающаяся от десяти рублей, которые будут ходить потом, а вот эти, старые, по тысяче рублей я вообще забыл. Зато помнил монетки, жёлтые пятидесятирублёвки и несколько крупных монет по сто рублей.

Точно, цены же ещё в тысячах и миллионах, нули на деньгах уберут только через пару лет.

— Толик, тебя к нам уже перевели? — Устинов повернулся к вошедшему. — Или ждёшь добро от Шухова?

— Да из-за медалей этих всё, — Толя отмахнулся и протиснулся за свой стол. — Украл кто-то награды, а где их найдёшь? А пока не найду, не подпишет рапорт в убойный.

Я тоже сел за своё рабочее место, то самое. я сразу его узнал, будто вчера здесь был. Приятное тепло кольнула в груди. Даже скрипящий потёртый венский стул, будто из другой эпохи — стоит себе, именно такой, каким я его запомнил. Сидел я здесь столько, что всё это мне иногда снилось. На столе, накрытом оргстеклом с трещиной, стояла пишущая машинка, которую я всё хотел починить, но не было времени, лежали тетрадки, ручки, стопка старых дел оперативного учета, от которых несло пылью. В ящике стола завалялась пустая пачка из-под сигарет, собачки от молний, штопор Устинова, который он постоянно терял, прошлогодняя газета, бумаги, спички и дырокол. Под оргстеклом лежали какие-то мои заметки по текущим делам, но мне ещё надо было их вспомнить, что я тогда накопал и что в итоге с этим случилось.