Покаяние пророков

Словно табу наложено!

Причину однажды назвал плутоватый, но всезнающий неписаха Клавдий Сорока, бывавший на Сон-реке несколько раз — водил больных лечиться,

— Они царские книги держат. Либерея называется. Ты как ученый муж должен знать. Да если охота есть, сведу, сам поглядишь. Сбегаю токмо на Иртыш. Ты меня в Аргабаче подожди…

Второй раз Космач вошел в горницу около десяти утра — вспомнил о человеке, пришедшем в Полурады.

Сон у боярышни был уже чутким, открыла глаза, приподнялась.

— Ой, уснула вчера без молитвы — Боженька день отнимет, — пожаловалась. — И не помню как… Христос воскресе, Ярий Николаевич.

Села, накрывшись одеялом, поозиралась, тронула цветы в изголовье.

— Радостные какие, веселые! — В голосе уже был восторг. — Да красивые! А вчера погибали… Ну, какое слово сегодня скажешь? Власяницу снял, а в жены возьмешь?

Во всех старообрядцах и особенно в странниках кротость, богобоязненность и крайняя застенчивость невероятным, потрясающим образом уживались с откровенной прямотой, если речь шла о таких важных моментах, как женитьба или замужество. Здесь не подходил ни один привычный, мирской стандарт отношений — когда долго ухаживают, говорят о любви, клянутся в верности и засылают сватов; здесь требовалось один раз и на всю жизнь сказать свое твердое слово, и дело сделано.

От этого веяло древностью, рыцарскими временами. И к этому надо было привыкнуть…

— Беру тебя в жены, — просто сказал Космач.

Вавила никак не проявила своих чувств, разве что чуть приподняла и расправила плечи.

— Коль берешь — пойду.

У нее и спокойствие было необыкновенным — лучистым и заразительным.

Она сбросила с плеч одеяло, оставшись в льняной рубахе, стянутой у горла шнурком. Медленно развязала его и слегка растянула, почти открыв грудь, но опомнилась, заслонилась руками.

— А ты поди, Ярий Николаевич. Не смотри на мои язвы. Позову, как наряжусь. Да зерцало мне принеси!

Через четверть часа сама распахнула дверь, поманила рукой.

Можно было не спрашивать, зачем она бежала Соляным Путем через три области и лыжи изнашивала, как железные башмаки. Вероятно, это был подвенечный наряд, переходящий у старообрядцев от бабушки к внучке: подпоясанный шелковой шалью темно-зеленый широкий кафтан с длинными рукавами, расшитый серебристыми узорами и множеством пуговиц — крупных, голубоватых жемчужин. Волосы опутаны сверкающим позументом, на голове уже другой кокошник, шитый золотом и с жемчужным очельем, прикрывающим лоб и уши. Но более всего бросалось в глаза оплечье: по малиновому тонкому сукну были нашиты старинные золотые монеты, по нижнему краю в рядок, выше змейкой, а у горла рыбьей чешуей. И каждая монетка держится за счет маленькой жемчужины.