Проповедник

— Да я бы согласилась тараканом побыть, чтоб только посмотреть, как она папашу раздраконила. Во цирк-то, наверное, был!

Даже Якоб не смог удержаться от легкой улыбки.

— Да, пожалуй, цирк — самое подходящее слово. Но будь добра, когда увидишься с папой, не считай это забавным, все это достаточно серьезно. Я уверен, что он ничего смешного в этом не находит.

— Да-да, я буду послушной девочкой.

Линда поставила тарелку в посудомоечную машину, поблагодарила Мариту за ужин и поднялась наверх в свою комнату. В первый раз за очень долгое время она и Якоб вместе посмеялись над чем-то. Линда подумала, что если бы он так не зажимался, то был бы вполне клевым. При этом ей и в голову не приходило, что она сама весь этот год на добрую фею никак не смахивала.

Она подняла телефонную трубку и попыталась дозвониться до Йохана. Она с удивлением поняла, что ей действительно важно знать, что он чувствует, как он там.

Лаине боялась темноты. Просто панически. Габриэль довольно часто уезжал вечером по делам и оставлял Лаине в усадьбе, но она к этому так и не привыкла. Раньше в доме жила Линда, а до нее — Якоб, но сегодня она была совершенно одна. Она понимала, что Габриэлю пришлось уехать, но от этого чувствовала себя ничуть не лучше. Это оказалась совсем не та жизнь, о которой она мечтала, выходя замуж. Не так она собиралась проводить свои дни. Конечно, она не считала, что с милым рай в шалаше, но ее скорее привлекали уверенность и надежность. Уверенность, которую ей обещало занудство Габриэля, и надежность, обеспеченная хорошим банковским счетом. Выходя замуж, она хотела изменить свою жизнь, жить по-другому, совсем не так, как ее мать.

Все свое детство она провела в постоянном страхе, страхе перед пьяным бешенством отца. Папаша, настоящий тиран, превратил своих детей в неуверенных, обделенных любовью и вниманием людей. Когда-то у нее были брат и сестра, но сейчас она осталась одна. Их сожрала темнота — темнота, которую они несли в себе, поглотила их, или, точнее, один из них позволил тьме завладеть собой, а другая попыталась избавиться от темноты в себе. Лаине была средней, может быть, поэтому у нее не получилось ни того ни другого. А может, она просто оказалась слишком нерешительной и слабой, недостаточно сильной для того, чтобы что-то сделать даже со своей неуверенностью, а тем более избавиться от чего-то или впустить что-то в себя. И год за годом что-то внутри ее оставалось лежать без движения, невостребованно и тихо тлело.

Никогда это не бывало для нее столь очевидно, как когда Лаине бродила одна вечером по пустым комнатам. Тогда к ней возвращалось, точнее, вспоминалось против ее воли одно и то же: вонючее дыхание, удары и ласки, настигавшие ее в одиночестве ночи.