Проповедник

Она прижала сумку к груди и прошла через прихожую. Сольвейг сидела там, на кухне. Лаине не хотела сюда приходить, она чувствовала это нежелание во всем теле. Она ненавидела Сольвейг больше, чем когда-либо ненавидела кого-нибудь, включая собственного папашу. И при этом она от нее зависела. От этой мысли Лаине тошнило. Сольвейг расплылась в улыбке, когда заметила ее:

— Не может быть, кого мы видим! Пунктуальна, как всегда. Да, Лаине, ты знаешь, что такое порядок.

Она захлопнула альбом, с которым возилась, как обычно, и жестом пригласила Лаине сесть.

— Я сразу тебя предупреждаю, что немного тороплюсь…

— Ну так, Лаине, ты знаешь правила игры: сначала перекусим тихо и спокойно, а потом будем платить денежки. Ты бы сочла меня на редкость невоспитанной, если бы я не угостила чем-нибудь такого замечательного гостя.

Голос Сольвейг был сладким как мед. Лаине знала, что лучше не возражать. Этот танец они исполняли уже много раз и не первый год. Она осторожно отряхнула краешек кухонного дивана и не смогла удержаться от недовольной гримасы, когда ей пришлось сесть. Всякий раз, когда ей доводилось здесь бывать, она потом долгие часы чувствовала себя грязной.

Сольвейг медленно поднялась со своего стула с высокой спинкой и с огорченным видом убрала альбомы. Она поставила на стол кофейную чашку с выщербленными краями, и Лаине с трудом подавила желание ее протереть. Следом появилась корзинка с переломанным финским хворостом, и Сольвейг пригласила Лаине угощаться. Лаине взяла себе маленький кусочек, молясь про себя, чтобы визит поскорее закончился.

— Хорошо сидим. Что скажешь?

Сольвейг с удовольствием макала хворост в кофе и, прищурившись, смотрела на Лаине, которая воздержалась от ответа. Сольвейг продолжала:

— Глядя на нас, трудно поверить, что одна живет в особняке, а вторая — в дерьме, когда мы так сидим, как две старые подруги. Верно ведь, Лаине?

Лаине прикрыла глаза, продолжая надеяться, что унижение скоро закончится — до следующего раза. Она сжала руки под столом и напомнила себе, почему обрекает себя на это раз за разом.

— Ты знаешь, что меня беспокоит, Лаине? — Сольвейг говорила с набитым хворостом ртом, и крошки падали на стол. — То, что ты натравила полицейских на моих мальчиков. Ты знаешь, Лаине, я считала, что у нас с тобой договор, соглашение между мной и тобой. Но когда полиция является сюда и утверждает, что ты наговорила про моих мальчиков ужасные вещи, якобы они побили там у вас наверху окна, то я начинаю сомневаться.

Лаине отважилась только на то, чтобы молча кивнуть.

— Думаю, я заслуживаю того, чтобы ты за это передо мной извинилась. Или ты считаешь по-другому? Я объяснила полиции, что мальчики сидели дома весь вечер, так что они просто не могли швыряться камнями у вас во дворе.