Пропавшие без вести

Напуганный музыкант едва успел скинуть платье и лечь под одеяло, как в дверь вошел зондерфюрер.

— Где тут еврей Косицкий Борух? — спросил он.

— Борис! — подсказал кто-то.

— Еврей не бывает Борис, а Борух! — возразил гестаповец.

— Пройдите сюда, господин зондерфюрер. Ему предписан постельный режим, — сказал Самохин, показывая койку Косицкого, который лежал с закрытыми глазами.

— Он назначен на транспорт. Еврею не место с русскими! Одевайся, еврей, — приказал гестаповец.

— Я сейчас позову в таком случае санитаров с носилками. Кроме того, нужно оформить выписку. Я ведь сам не могу, доктор должен. Если больной умрет… — говорил Самохин.

— Если еврей умрет, то другим будет меньше заботы. Ты слышал, юде?! Вставай! — заорал Краузе. Он подошел и ткнул Косицкого кулаком в скулу.

Балашов вздрогнул, словно Краузе ударил его, но крепкие пальцы Ромки вцепились ему в плечо.

— Ты что, брюквы объелся! — зашипел Дымко. — Беги лучше за доктором.

Помня наказ Самохина, Косицкий не встал, только охнул от боли. Краузе ударил его еще раз.

— Вставай! — заорал он.

— Господин фельдфебель, он встать не может, его надо нести на носилках, — настаивал Павлик, надеясь, что лежачего не возьмут из секции, а там можно будет действительно сделать так, что Косицкий «умер», и спрятать его подальше…

«И как мы не догадались его записать в умершие!» — корил он себя.

— Пойдет! Я застав-лю подняться! — закричал фашист, расстегивая кобуру пистолета. Косицкий не выдержал, сел.

— Одевайся! — крикнул гестаповец, наводя на него парабеллум.

Борис встал, взял платье и быстро, решительно стал одеваться.

— Вы в евреях не понимаете, господин фельдшер! — издевался фашист. — Еврей всегда найдет силу, когда ему пригрозить…

— Пойдем! Мразь ты, фашистский подлец! — сказал гестаповцу Косицкий и первым шагнул к выходу.

Точный удар в висок рукояткою пистолета сбил Косицкого.

Гестаповец перешагнул через него и вышел, не оглянувшись.

Балашов и Бойчук в дверях пропустили гестаповца. Павлик, присев возле Косицкого, уже осматривал его голову.

Бойчук наклонился, взял тонкую руку Бориса и долго нащупывал пульс.

— Конец, — сказал он, распрямившись.

Все шестьдесят человек молчали…

В эти дни Иван замечал по всему лазарету какую-то перетасовку, переводы больных из секции в секцию, из барака в барак. Был слух, что немцы потребовали выписки на работы здоровых.

Медперсонал из-за чего-то нервничал, но ни Павлик, ни санитар Кострикин несколько дней ничего не объясняли ни Ивану, ни Ромке, пока пертурбация не дошла и до их секции

— Слушай-ка, Балашов, из вашей секции всех больных переводят в другую, — заговорил наконец с Балашовым Самохин. — В этой секции и еще в двух соседних устраиваем карантин для вновь прибывающих.